Глава 14

Кира уехала к родственнице: Риту положили на сохранение. Она была совершенно здорова, но видно в скорой решили, что так они сэкономят на бензине. В обязанности Киры в отсутствие жены двоюродного брата вменялось обеспечивать досуг Риткиного питомца – остроухой собачки из тех труднопроизносимых пород, что с каждым новым поколением стремятся уменьшиться до размера мыши. Песика звали Го-го, поскольку имя, вписанное в паспорт существа, было вообще непроизносимым. Кира переименовала его в Гаврю Говнюковича Верещагина. Субтильное недоразумение эльфийских кровей полагалось кормить особым пудингом из курицы и говядины.

— Ага, щас, — мрачно прокомментировала подруга предстоящее мероприятие. — Это у Ритули на такие выкрутасы время есть, а у меня работа. Я сама поесть не успеваю. Из шаурмы мяса наковыряю – пусть жрет. Я эту Гаврю с собой в студию буду брать, девчонки за ней присмотрят, пока я в эфире. Лишь бы не раздавили. Хотя его трудно не заметить, оно верещит, как подстреленное.

— Как твоя работа? — спросила я.

— Одни перспективы закрываются, другие открываются, еще радужнее,  — уныло прокомментировала свои дела Кира. — Поговаривали, студенческое радио летом откроют, а где оно? А у тебя как?

— Домой поеду, — сказала я, почувствовав, как глухо толкнулось в грудной клетке сердце. Добавила как можно легкомысленнее: — Или не поеду, тут останусь.

— Ты без меня тут не натвори ничего, — напряглась подруга.

— Не-е, — бодро пообещала я, мысленно произнеся «уже натворила».

Да, натворила. Влюбилась, да так, что у меня теперь два пути: или что-то гораздо более сильное (не представляю, что) выбьет у меня из головы эту дурь, или меня сорвет и я кинусь в это чувство, как в омут. Это… это пипец какой-то! С Горкиным все было по-другому! Я мило страдала, больше придумывая, чем реально переживая. Моя мама говорит, что у каждой девушки внутри есть какое-то определенное количество романтических слез, пара литров, полагаю. Если она их до брака не израсходует, то с наступлением неизбежного периода де-романтизации ей совсем тяжко придется, грустно и безнадежно. Видимо, с Ромкой я эти самые слезы и обнуляла. А теперь мне было не до романтических рыданий: меня бросало то в жар, то в холод. То руки леденели, то щеки пылали. А ведь он мне почти ничего и не сказал, просто удочку закинул в стиле «всем парням от девчонок только одно нужно».  Да я разве против? Просто неопределенно все как-то и… ужасно романтично!

Я представляла Андрея. Как он стоит у себя на кухне в мятой футболке, в своей дурацкой шапочке. И почему я раньше считала его шапочку дурацкой? Очень милая шапочка. Без нее он лохматый… и тоже очень милый. А еще у него сильные руки и ноги. И на велосипеде он выглядит абсолютно классно, весь такой… в мышцах. Но дело не во внешности. Дело в другом. В том, что будь он немногим красивее гориллы (некоторые девчонки так о нем и думают), я бы все равно влюбилась. Мне рядом с ним хорошо, мне весело, я рядом с ним – это я, Алина Еж, без торчащих в разные стороны иголок, мягким ежиным брюшком кверху.

Я вспоминала о Наде и в своем личном аду плюхалась в котел с ледяной водой. Пойти и спросить Минакова напрямую? Узнать у кого-то из Надиного «фан-клуба»? Они меня на смех поднимут. Провести собственное расследование? На странице Кутихиной во ВКонтакте еще красуется их с Андреем фотография в обнимку. И тот снимок в принтере… Но он ведет себя так, будто у него нет герлфренд. Уверена, Андрей не знал, что я за дверью стою, когда вслух рассуждал. Он любитель бормотать под нос, у нас все тесты проходят под его «а если так? а мне от Ежа за такой ответ в темечко не прилетит? ладно, пусть будет так. нет, не так. что? не понял! а, понял!». И так все уроки. Меня это бесило поначалу, а теперь, вспоминая, я умилялась.

Андрей не позвонил мне в воскресенье, хотя я весь день старательно гипнотизировала телефон. И в понедельник после экзамена не позвонил. Я ждала до вечера, вдруг Новицкая пустила его по расстрельной статье. Она часто «любимчиков» допоздна в коридоре у аудитории держит, маринует, чтобы потом зафигачить пулей в лоб: «пересдача, завтра подходите пораньше». А вдруг Минаков воспринял мои слова насчет следующего раза буквально?! И больше мы никогда-никогда не увидимся?!

Вечером в понедельник я уже не понимала, меня поджаривают или замораживают. Раз сто брала в руки телефон, чтобы позвонить Андрею.  Я точно гордая птица? Точно. Приуныла. Решила, что ненавижу всех мужчин. Где там в монастырь берут? Я, кажется, созрела.

Где-то около одиннадцати в мою дверь постучали. Сильно. Вроде как ногами и не одной парой. Я посмотрела на часы. Общага вот-вот закроется. Соседи наши, Емеля и Мисак, пришли что-нибудь поклянчить? Сотню? Картошку? Вантус? Для них нагловато как-то, они очень тихие – с нашей Кирой не забалуешь.

Я осторожно открыла верь и обомлела: на пороге, покачиваясь в обнимку, стояли Минаков и Дэн. Мы уставились друг на друга.

— Ве-че-рин-ка, — сказал Андрей, нежно прижимая к себе американца. — Где моя вечеринка?

— Чё? — спросила я, не совсем понимая, точно ли рада его видеть. Нет, рада. С сердца словно камень сняли.

— Я все сдал, — пояснил Минаков, глядя на меня благодарным, пьяненьким взором. — Где... мой а-ля фуршет?

— Какой еще фуршет? — спросила я, подбираясь. — Ты зачем иностранца напоил? До тебя у него еще был шанс не спиться, а теперь?

Кто был инициатором «торжества», я даже не сомневалась.

— She’s a pain in the ass, ain’t she?[12] — ухмыляясь, обратился Андрей к Дэну. — A very pretty pain[13].

— Yeh, she’s hot![14] — не очень уверенно отозвался Дэн.

Я взбеленилась. Это такого признания я ждала два дня?!

— А ну быстро на выход, оба! Просите вахтершу, может, выпустит.

И захлопнула дверь, поскольку из других блоков показались лица любопытствующих. Я надеялась, что Минаков и компания мирно удалятся, а я посмакую событие в одиночестве, надеясь на завтрашний разговор. Козырь опять у меня, хороший козырь, просто моральный перевес, иначе и не скажешь: Минаков трындел о репутации, а тут сам меня подставил! Ух, я завтра отыграюсь за эти два дня! Но Андрей и Дэн устроились у самой моей двери и начали концерт самодеятельности по заявкам.

Сначала солировал Минаков, почему-то выбрав песню от женского лица:

— Напилася я пья-я-яна! Не дойти мне до до-о-ому! Довели меняа-а-а… тропкой дальнею до вишнёвого са-а-ада!

Дальше он, видимо, забыл. Дэну русское народное навеяло что-то свое, американское, новоисторическое:

— For those who come to Sa-a-an Francisco, be sure to wea-a-ar some flowers in your ha-a-air![15]

Минаков подвывал. Я не выдержала, выскочила, подняла «хор» за шкирки с пола, пинками загнала парней к себе в комнату. Зрители из других блоков протестующе заныли:

— Ну Еж, хорошо же поют! Душевно!

Вот это и есть то, что Минаков называл словом «позориться». Я ему завтра все припомню.

— А ну быстро вовнутрь, дети цветов, блин! Размещайтесь, как хотите! И чтоб ни звука! И не блевать мне тут! Пиво в холодильнике!

И ушла к Кире в комнату, булькая от гнева, словно чайник.