Глава 10

— Что ты на него смотришь? — проскрипела Кира, держась за горло и заливаясь чаем с медом. — Третий день ходишь и ходишь, смотришь и смотришь. Отнеси сама или… не знаю… передай через кого-нибудь. У меня в пятой общаге полгруппы живет, если что. Или, знаешь что, оставь себе! В качестве моральной компенсации. Хорошая же вещь!

— Угу, — угрюмо сказала я, укоризненно покосившись на термос Минакова. — Хорошая. Надо отдать. Все отдать.

Термос стоял на полке и немо вопиял. Я видела, сколько такие в гипере стоят. Это дорого. Я и так пока деньги Минакову не перевела. Он заплатил мне вперед, а я сразу часть маме на карточку отправила, а часть положила на онлайн счет, на случай, если летом совсем тяжко будет. Придется со счета снимать, ну да ладно, там копейки пока набежали в плане процентов.

— Признайся, тебе ведь с Андреем нравилось… заниматься, — сказала Кира.

— Ну… — я пожала плечами. — Сначала трудно было, он какой-то… вечно о своем думает. А потом ничего, приноровилась. Да, нравилось. Если бы он только вопросы дурацкие не задавал, было бы лучше.

— А-а-а… понятно, — протянула Кира. — И деньги небось вернешь.

— Верну.

— Верни. А то и так достала уже своими причитаниями: вернуть иль не вернуть, вот в чем вопрос.

— И в смертной хватке с целым морем бед…  — подхватила я. Люблю Шекспира.

— Да, это насчет моря бед это у тебя историческая правда, — кивнула подруга, показывая черенком ложки на мой синяк, уже желтенький, но еще заметный. — Лишь бы не этих… как их… сердечных мук океан. Что там твой Ромка? Ты целую неделю о нем не вспоминаешь. Мне даже страшно как-то.

— Ромка, — я очнулась от размышлений о бренности бытия, навеянных Шекспиром, и вздрогнула.  — Точно, Ромка! Он же меня погулять сегодня пригласил, отметить в кафе сдачу основных экзаменов.

— И ты молчала? — подруга округлила глаза.

— А что говорить? — удивилась я. — Не на свидание же иду. Это ж понятно, Горкин опять что-то просить будет. Хотя… зачеты у нас все сданы, экзамен один остался, и то философия, ерунда. Любцеву что надо? Бутылка хорошей водки – и трояк в зачетке.

— А ну да, — Кира хмыкнула. —  Толика Волошина знаешь? Он на первом курсе Любцеву бутылку тащил и в вестибюле разбил – пакет порвался. Что делать? И так последние пять сотен потратил, у пацанов занимал. Короче, пошел к Любцеву, привел того в холл и показывает, мол, честно нес – не донес. Академик наш на корточки присел, принюхался, взял у Толика зачетку и поставил трояк. Сказал, убери, мол, и в следующий раз будь поаккуратней.

— Люблю Любцева, — хихикнула я. — Ладно, пойду собираться.

— Не ходи, — сказала Кира, зачерпывая ложкой мед и с отвращением наблюдая, как стекает в банку темно-оранжевая ниточка. — Горкин – пельмень без начинки.

— Даже так? Почему? — я заинтересовалась.

Любовь Киры к красочным сравнениям мне импонировала. Она одна, среди троих ди-джеев на местном радио «Сто Карат», вытягивала эфир, благодаря ироничным отступлениям на вольные темы. Музыка на «Сто карат» была глубоко «народная», остальные ди-джеи халтурили и не особо это скрывали. А Кира даже рубрику «Музыкальная открытка для любимых» («Эй! Меня звать Шамиль, и я хочу передавать привет всем красивый блондинка этого города. И песню поставь «Самая Красивая») умудрялась превращать в маленькое шоу.

— Почему пустой пельмень? Знаешь, вот иногда варишь пельмени, а из одного начинка выскочит. Вкусно. Потому что в одном бульоне с другими пельменями варился, нормальными. А начинки нет. Ешь и думаешь: вкусно, но не то. Если каждый день такие пельмени есть, поймешь.

— Тебе никто не нравится.

— Минаков нравится. Только он дурак. Связался со стервой Кутихиной, еще и радуется.

— Опять ты за свое? Давай про Минакова вообще не будем. Все, закрытый вопрос.

— Тогда термос парню верни, страдалище.

— И верну.

— Мультиварку не отдам.

— Отдашь.

— Еж – ты изверг!

— Да. Ты сегодня дома?

— Нет, опять к Ритке поеду. У нее каждый вечер псевдосхватки. Если бы не я со своим «узбагойся», скорая у ее дома ночевала бы.

Я положила термос в пакет и пошла к пятой общаге. Горкин уже ждал меня там, весь какой-то дерганый.

— Подожди, — сказала я. — Мне кое-что отдать нужно.

Поднялась к блоку Минакова и постояла немного у двери, набираясь решимости. Зайду, отдам, лишь бы не встрять в разговор. Да не будет Андрей со мной говорить… после такого.

Я стукнула, и дверь приоткрылась. Из блока доносился голос Минакова, он разговаривал по телефону. Я заглянула внутрь. Андрей стоял на балконе ко мне спиной и курил. Не знала, что он курит, он же спортсмен вроде, а тут просто «давил цыгу»: нервно затягивался, держа сигарету двумя пальцами по-пацански, «вкруглую», у самого фильтра. Еще бы на кортаны сел.

— Надь… Надь… все это фигня… ну послушай… — бубнел Минаков в трубку, выпуская дым. — Ну так нельзя… да плевал я на твои ять и все остальные буквы алфавита! Это… дерьмово.  Ты сама говорила: важна истина, а не подача, факты, а не… Зачем тебе эти баллы? Ты там в третьем круге, мало? Блин, это перфекционизм! Нафига?… Да, знаю, но не за счет же… такого! Я… я жалею, что ввязался в это. Там совсем другая ситуация… ну я же знаю… Надь, ты чего… ты ревнуешь? Ты с ума сошла? Почем сразу так?! Почему не врубиться, что я просто нормально… по-человечески?

Андрей замолчал, не убирая мобильный от уха и прижав его плечом. Пощелкал зажигалкой у новой сигареты, выругался, бросил и то, и другое в пепельницу. Я тихо шагнула в комнату, поставила термос на стол прямо в пакете. Городской шум из окна заглушил все звуки, Минаков не обернулся, а продолжил говорить, уже спокойнее… как-то устало:

— Ладно, ладно… я рад, спасибо… рад, что ты меня поняла… да, заяц…. я тебя тоже.