Глава 10

Данила изучал звезды еще минут пять, прежде чем вернуться на улицу. Он подобрал халат, сел в «лэндровер» и пристально посмотрел на шустрого телохранителя. Данила сам не понимал, зачем влезает в чужие личные проблемы; такое поведение совершенно не в его духе. Но если это важно для Насти, то важно и для него.

— Закурить не предложишь? — спросил он, когда Стас никак не отреагировал на его появление.

— Не курю.

— Я тоже. Но из вежливости мог бы и спросить, а я отказался бы.

— Слишком сложно. — Стас раздраженно вздохнул и спросил: — Чем могу быть полезен?

— Во-первых, никогда больше не говори неуважительно об Анастасии Тереховой, потому что военный суд, или какие там у тебя в прошлом грехи, покажется вечеринкой у бассейна. Во-вторых, Настя хочет, чтобы ты помог ей с личным делом.

— И этот туда же, — пробормотал охранник. — Я вам медом намазан, что ли? Саша — взрослый человек и имеет право решать, как ей жить.

— Да, и тем не менее. Ее жених — тяжелый человек. Я с ним плохо знаком, но он работает с Прохоровым и приходилось встречаться. Пробивной тип, хороший манипулятор.

— Не суди, да не судим будешь, — полусонно выдал Стас и включил радио.

— Это ты по своему опыту советуешь?

— Да.

Летов опешил от такой неуступчивости, поэтому решил придать разговору больше сентиментальности.

— Я не очень хорошо знаю Александру, но она из тех, кого сложно сломать, поэтому девочка будет до последнего отстаивать иллюзию, что у них с Владимиром — правильная, стабильная семья. Она выбрала будущего мужа из-за статуса, хотя и не понимает этого пока. Я не утверждаю, что этот парень причинит ей вред. Но раз Настя говорит, что он — мудак, то я ей верю. Она спец по классификации мудаков.

Данила внимательно посмотрел на Стаса — убедиться, что тот улавливает суть. Но охранник лишь зевнул и заложил руки за голову, позволяя разглядеть кобуру под ветровкой.

«Непробиваемый баран», — пришел к выводу Данила. Он любил поболтать о жизни, но не ночью с субботы на воскресенье, когда желанная девушка спит в зоне досягаемости, а сил уже почти не осталось. Потому Летов решил надавить на жалость и гордо удалиться.

— Посмотри на меня, типичную жертву семейного насилия, — сказал он. — Я считал, что любовь — это болезнь. А почему? Потому что в голове засел образ матери, кричащей, как сильно она любит отца, этого… человека, который методично ее разрушал. Я пришел к выводу, что любовь атрофирует мозг и делает зависимым. Но оказалось, что страхи и патологии живут ровно до той минуты, когда встречаешь свою женщину… Понимаешь? Никто же не просит, чтобы ты помог разлучить Ромео и Джульетту. Помоги убедиться, действительно ли Владимир — это то, чего Саня хочет от жизни, осознанно, а не из страха стать уязвимой. Ты проводишь с ней очень много времени, кому как ни тебе знать.

Стас шумно выдохнул и повернулся к Даниле, облокотившись о подголовник сиденья. Он выглядел спокойным, как удав, когда ответил:

— А теперь слушай сюда, умник. Сходил бы ты к психиатру со своими заскоками. У Саши, в отличие от тебя, проблем с мозгом нет. Она достаточно умный человек, чтобы раскусить манипулятора. Владимир ее устраивает со всем своим мудачеством, и не вам лезть в ее жизнь.

На этом баран нахмурился, явно начиная злиться.

— Странно. Значит, Настя ошиблась, — сдался Данила и устало потянул дверную ручку. — Она уверяла, что Прохорова не ревнует жениха к другим женщинам. А тебя ревнует.

Это нужно было видеть. Равнодушное выражение на лица Стаса медленно сменилось удивленным, а затем на наглой роже расползлась почти счастливая улыбка. Он посмотрел на свои руки, сжал-разжал пальцы, потер щеку.

— Ты шутишь? — спросил он.

— А это на что-то влияет — шучу я или нет?

— Совершенно не влияет. — Стас пытался принять серьезный вид, но не получалось, и он уткнулся лбом в сложенные на руле руки. — Я подумаю, — наконец ответил он. — Но за спиной у Саши делать ничего не буду.

— Договорились, — быстро согласился Данила и, не прощаясь, вышел из машины, изможденный своим задушевным монологом с малознакомым упертым правдолюбом. Если у Аиды есть клон в мужском обличии, то это Стас.

Данила скомкал сиреневый шелковый халатик и вдохнул фруктовый аромат.

«Я становлюсь гребаным фетишистом», — подумал он и достал из багажника джипа конфеты, которые, наверное, давно растаяли, цветы и плоскую коробку с подарком.

Данила заказал его еще три года назад, собирался вручить Насте после выпускного, но не успел, потому что вместо сюрприза устроил ей выволочку. Стоило, наверное, отправить подарок в качестве символа примирения, но не хотелось давать ложную надежду: девушки в семнадцать лет любой жест могут принять за признание в любви.

Насте всегда, сколько он помнил, нравились украшения, наполненные смыслом. Когда ей было пятнадцать, она сказала, что мечтает стать эльфийской королевой и жить вечно. Данила не мог дать ей бессмертие… но мог купить драгоценности. Например, реплику украшения эльфийской королевы Галадриэль; корону изготовили по специальному заказу из белого и желтого золота. Это была изящная плетенка, которая венком обхватывала голову и острием спускалась на лоб. Прекрасный подарок к завершению школы, который так и не был вручен.

Именно об этой короне вспомнил Данила после неземного, колдовского выступления Насти. Он захотел привезти ей забытый сувенир, чтобы она знала: он все помнит и готов исполнить любое желание, как бы странно или невероятно оно ни звучало. Стоит лишь сказать.

«Попроси меня любить тебя», — эту мысль Данила повторял весь вечер, с тех пор как уехал с концерта, разминувшись с Настей, и продолжал повторять на рассвете, когда поднимался в ее спальню.

* * *

Настя видела сон: она лежит на поверхности озера, а с далекого берега доносится до боли знакомый голос: «Попроси меня любить тебя».

«Нет, я не могу, мне страшно, — подумала она. — Однажды я уже обломала крылья».

Озеро окутал туман, и она поплыла к берегу, но там никого не оказалось. И в этот момент ей стало гораздо страшнее, чем раньше.

«Почему я не рискнула? Позволила ему уйти?»

Туман вытягивался в длинные полосы и обвивал ее, как лентами. Они оплетали ей кисти и ступни, талию и шею, и она не могла вырваться, чтобы отправиться на поиски голоса.

— Подожди меня! — закричала она и открыла глаза, сев на кровати. Сердце бабахало в груди, губы пересохли.

В комнате было светло. Солнечный свет заливал пол рваными лучами. Белая французская мебель сияла в этом потоке, а на прикроватном столике лежала красиво упакованная коробка.

Настя огляделась и увидела лилии в высокой вазе на комоде, красивую коробку любимых конфет с фисташками…

Цербер приходил. Он был здесь, в ее спальне.

Эта мысль показалась нереальной, как визит пришельцев.

Настя наспех приняла душ, высушила волосы, затем уселась за косметический столик, обернутая одним лишь белым полотенцем, и принялась за легкий макияж. Она то и дело косилась в зеркало на подарок, отчего-то испытывая волнение.

«Совсем разнеженная стала, чесслово!»

Она уверенно прошла через комнату, взяла коробку, распустила ленту, открыла — и растерянно уставилась на сверкавший металл, который благодаря умелым рукам преобразился в…

— Это же… Но…

На короне лежала бледно-голубая открытка, на которой было написано: «Эльфийской королеве». В горле образовался ком из сумбурных слов, на глаза навернулись слезы.

Неужели он запомнил тот мимолетный крик души?

Настя бережно провела пальцами по холодному металлу и достала сокровище из футляра. На небольшой бирке, прикрепленной к короне тонкой веревочкой, было написано имя английского ремесленника и дата… Три года назад.

Она положила корону обратно в упаковку, чтобы не уронить от волнения, и, ни о чем больше не думая, вышла из комнаты. Если Данила еще не уехал, то обычно он останавливался в правом крыле.

Она уже не знала, какой сейчас раунд, не помнила, кто победил вчера, и ей это было не важно. В «военном плане» оставалось еще два пункта: разговоры по душам и подарок — но признания рвались наружу, было больно молчать.

Навстречу шла заспанная Майка. Гостья равнодушно отнеслась к тому, что Настя бродит по дому в полотенце.

— Привет, все уже разъехались. Я тоже отчаливаю, такси прибыло.

— Спасибо, что навестила. Рада была видеть, — они наспех обнялись и разошлись в разные стороны.

Вверх по лестнице, на третий этаж, направо, вторая дверь…

Настя закрыла глаза и досчитала до десяти, чтобы успокоить дыхание; потянула ручку вниз, и дверь отворилась.

Он спал, лежа на животе, прикрыв бедра простыней. Узел паники в груди сразу растаял: Цербер не уехал. У него была идеальная спина, в меру мускулистая, с узкой талией и широкими плечами. Хотелось забраться на кровать и лечь на него сверху, накрыть собой вместо простыни.

«Просто подойди, разбуди его и для начала скажи, что пришла поблагодарить за подарок». Но эта мысль сразу охладила: «Дура, снова ты ему навязываешься, предлагаешь себя». И трудно было двигаться от внезапного онемения. Полюбовавшись на Данилу еще пару минут, послушав его ровное дыхание, она на цыпочках вернулась к двери.

— Настя? — раздался позади хриплый голос.

«Черт!..» Но досада тут же захлебнулась в волнении; оно будоражило, как воздушный танец на полотнах из тумана.

Она развернулась и посмотрела на Цербера. До чего же хорош, хоть бы не ослепнуть! Волосы взъерошены, на щеках темнеет щетина, а в глазах разгорается огонь. Кожу покалывало от предвкушения, и Настя туже заправила край полотенца на груди.

— Я не знала, уехал ты или нет, — произнесла она наконец. — Хотела сказать спасибо за подарок.

— Ты слишком далеко стоишь, мне не слышно…

Настя зарыдала в душе от благодарности, потому что все, чего ей хотелось сейчас, — это почувствовать на себе его руки и сказать правду.

Она обошла кровать, опустилась на одно колено, прогнув матрас рядом с бедром Данилы и ощущая, как натягиваются звенящие струны между ними. Цербер не сводил с нее глаз, обжигая потемневшим взглядом.

— Если хочешь поблагодарить, то перестань цепляться за полотенце…

Настя сглотнула и медленно опустила руки.

— Раздень меня сам, — ответила, не сдержав нервную дрожь.

Цербер приподнялся на локтях, и простыня сползла немного ниже, подтверждая, что он спал обнаженным. Настя прикусила губу, чтобы не всхлипнуть, когда он обнял ее за талию и рывком притянул к себе; подхватил под колено и заставил сесть на себя сверху. Он просунул руки под полотенце и с силой обнял за бедра, распаляя жар внутри.

Через тонкую простыню Настя ощущала, как сильно возбужден Данила, и сделала робкое, скользящее движение. Он с шумом втянул воздух и буквально впился пальцами в ее бедра, чтобы остановить. Затем Цербер двумя руками распустил узел на полотенце; сжав махровые углы, развел полы в стороны и замер, глядя на Настю. Черты его лица заострились, мышцы плоского твердого живота напряглись под ее ладонью… Данила отбросил полотенце, огладил ее ягодицы, сжал их и стал плавно, ритмично двигать навстречу своим бедрам.

Они не говорили ни слова, чтобы не нарушить момент близости. Их разделяла лишь тонкая простыня, и Настя остро чувствовала Цербера горячей кожей и натянутыми нервами. Он резко приподнялся, так что их лица поравнялись, и прихватил зубами ее нижнюю губу, пощекотав языком. Вместе с Настей он передвинулся на край кровати, спустив ноги на пол; чтобы удержаться на его коленях, пришлось скрестить ноги у него за спиной.

Хотелось освобождения от ноющего желания; Настя была влажная, горячая, влюбленная…

— Как же я тебя хочу, — с отчаянием прошептал Данила, обнимая ее за талию, скользя ладонями по спине.

«Мне мало одного лишь влечения!» — хотелось закричать, но Настя не могла произнести ни слова, ей было душно. Вместо этого она отклонилась назад в замке его рук, и Данила жадно провел языком вдоль ложбинки между грудей.

— Ты тоже производишь впечатление, — стараясь скрыть горечь за сарказмом, хрипло ответила Настя. Она никак не могла произнести заветные слова, поэтому решила начать издалека. — Почему ты не отдал мне подарок три года назад?

Данила замер, а затем провел губами от ложбинки выше, к ключице.

«Он не знает, что ответить», — подумала Настя.

— Боялся, что я напридумываю себе всякой ерунды, переоценив такой знак внимания? — стараясь звучать беззаботно, спросила она.

— Просто повода не было, — ушел он от ответа.

— А почему подарил сейчас?

Он выпрямил спину и, избегая смотреть ей в глаза, пожал плечами:

— Подумал, что ты достаточно взрослая для этого.

«Достаточно взрослая, чтобы реалистично оценивать наши отношения? Физическое влечение, притяжение, игра? Или думал, что я сразу прибегу признаваться в любви, как собачонка? У которой ни гордости, ни предохранителей?» Реальность хлестнула плетью, и Настя осознала, что именно так и поступила.

Ну что ж, раз такие дела, придется притворяться дальше. Но еще не вечер. «Ты у меня еще по-другому запоешь, серенаду мне напишешь и татуировкой ее себе набьешь, на свою идеальную спину».

— Да, я взрослая и благодарить умею, правда? — Она лукаво улыбнулась и дотронулась кончиком языка до уголка его рта, услышав тихий вздох.

Данила не позволил отстраниться; сжал волосы на ее затылке, заставляя откинуть голову назад… а потом у Цербера начали сдавать тормоза. Он с каким-то маниакальным вниманием стер большим пальцем все поцелуи с ее губ, очертил контур рта.

— Ты ведь никого до меня не целовала? — Данила переместил ладонь на шею, поглаживая бешено бьющуюся артерию, и посмотрел Насте в глаза. Взгляд у него был затуманенным, а в зрачках она видела себя. — Покажи, как сильно ты меня хочешь…

Он грубо завладел ее ртом и жестче притянул к себе второй рукой. Он терял контроль, и, почувствовав это, Настя отцепила его ладонь от своей шеи.

— Сейчас сюда явится Большой Босс.

— Как скажешь. — Данила больно поцеловал ее в шею, сминая руками бедра, разводя шире ее ноги и буквально натягивая на себя. Ошеломленная, Настя склонилась к его уху и ехидно прошептала между стонами:

— Я ведь могу залететь. Тебя убьют, а я стану матерью-одиночкой с маленьким Церберчиком.

На этот раз он остановился: видно, дошло, что Настя больше не реагирует на ласки и вернулась к подтруниваниям.

— Черт, — выдохнул он и замолчал на целую минуту. — Я рехнусь к концу лета.

Данила обреченно уткнулся носом в изгиб ее шеи. На этот раз он, к счастью, не стал оправдываться, что у него давно не было женщины. Смысл врать? Его тянуло к Аиде магнитом, как и ее к нему. И они знали об этом.

Завтракали в полдень, когда вернулся ББ. Он сидел во главе стола и читал новости на айпаде, попивая зеленый чай.

Настя отправила домохозяйку отдохнуть, а сама приготовила омлет, тосты и кофе. Уже привычно сыпнула корицы на молочную пену в чашку Цербера. Себе сделала крепкий американо, чтобы окончательно проснуться. Принесла все это добро в столовую и решила пошалить. Теперь, когда они с Данилой вернулись к безопасной игре, стало легче, ушло эмоциональное напряжение, которое держало Настю в тисках все выходные. Она снова была Аидой, которая что хотела, то и творила.

Настя уселась напротив Данилы, и когда отец, потерянный в виртуальном мире, внимательно сканировал экран, спросила:

— Как спалось, Цербер? Явился к утру, буйный и злой. Таким макаром я тебя скоро сдам в питомник.

Данечка, который явно за неделю отвык от подколок, подавился и вернул чашку на блюдце.

— Спасибо, Анастасия, спалось хорошо. Гостеприимство вашего дома иногда поражает, особенно по утрам. — Он ухмыльнулся, и Настя почувствовала, как в душе снова поднимается она — волна удовольствия от безобидных перепалок.

Настя отрезала кусочек тоста, открыла разовую баночку апельсинового джема, намазала и медленно слизала остатки с ножа. Данила «включил» стального Цербера, а потому даже не дрогнул, но глаз не отвел; проследил за тем, как она обвела языком губы, и вернулся к своему кофе, а потом и вовсе переключился на разговор с Большим Боссом. Спрятался в безопасной зоне. Ну-ну…

После обеда все живое потянулось к солнцу, перебравшись к открытому бассейну во внутреннем дворе.

Настя сидела в раскладном полосатом кресле и, скрестив ноги, читала потрепанную годами книгу «Преступление и наказание». Там как раз убили старушку-процентщицу. На ней (не на старушке, а на Насте) были хлопковые шорты и короткий топ, не доходивший даже до пупка. Плавать она не собиралась, поэтому купальник не надела.

Рядом в похожем шезлонге дремал Цербер, хотя из-за зеркальных очков было непонятно, закрыты ли у него глаза.

Большой Босс играл в шахматы с Ниной Михайловной на другой стороне бассейна.

Идиллия. Можно начинать.

— Данила Дмитриевич, у меня к вам вопрос.

Тот не отозвался. Настя огляделась, подняла банку с солнцезащитным кремом и запустила Летову в плечо, прикрытое коротким рукавом летней рубашки. Данила дрогнул и передвинул очки на голову.

— Я слушаю, — сонно сказал он, и Настя пожалела, что разбудила его. Но дело сделано, былого не воротишь.

— Когда я раньше спрашивала у тебя о семье, ты отмалчивался. Могу ли надеяться, что раз мы теперь друзья… ты ведь не отрицаешь, что мы друзья? — Цербер промямлил, что Настя, без сомнения, его лучший друг до гроба. — Так вот, мне бы хотелось узнать о твоих родителях. Они живут в Москве?

Данила нащупал рукой на земле бутылку воды и отпил.

— Для меня это закрытая тема, — сухо ответил он.

— Взамен готова ответить на любой твой вопрос, — пообещала Настя и сделала большие глаза: хлоп-хлоп.

Он обратно надел очки и замолчал так надолго, что Настя заподозрила, что он снова уснул. Но потом Данила скрестил руки на груди и сказал:

— Мой отец — известный пластический хирург, которым восхищаются на работе. Но дома он, сколько помню, был обычным тираном. Он бил мою мать. Вдумчиво, с расстановкой, чтобы на лице, на шее и кистях не осталось синяков. Она никогда не отвечала ему, а мне говорила, что любит отца и поэтому прощает его. Ей нравился его статус, их общие друзья, размеренная жизнь и он сам, как ни странно. Когда мне было четырнадцать, я не выдержал. Мы сидели в столовой, ужинали. Он начал кричать на мать, и я психанул. Сходил за его скальпелем и полоснул доктора Летова по руке, по пальцам. Мать осудила, ведь у отца руки золотые, а я неблагодарный сын. Она стала холодно ко мне относиться после того. Когда мне было семнадцать — я заканчивал школу — ему предложили работу в Штатах в частной клинике, и он согласился. Живет в Калифорнии, зарабатывает неплохие деньги, и она рядом, как всегда.

Данила усмехнулся, глядя в прошлое, и добавил:

— Я плохой сын, потому что не свернул ему шею. Но если бы сделал это, то стал бы плохим вдвойне: меня бы мать не простила, потому что любит меня меньше. Вот, собственно, и все.

Во время этой душераздирающей отповеди Настя смотрела на Большого Босса, который за всю жизнь ни разу ее не ударил, не накричал как следует. Теперь она понимала, почему Данила так не хочет разочаровать ББ и почему не воспользовался когда-то доступностью его дочери. Летов ценил человечность.

— Твой отец в моей шкале мудаков уверенно занял лидирующую позицию, — сказала Настя. — И мать следом идет. Разве же это любовь? Раболепие какое-то. Между деспотом-мужем и милахой-сыном я бы не задумываясь встала на сторону ребенка.

Данила улыбнулся.

— Ты считаешь меня милахой?

— Да ты самый белый и пушистый Цербер, которого я знаю! — Настя сунула книгу за спину и сложила руки на подлокотнике. — Ты с ними общаешься?

— Мать раз в год присылает открытку. Но ты пойми правильно, я ее не осуждаю. Мне тяжело, что не смог вытянуть ее из болота. Но помочь человеку, который не хочет помощи, оказалось очень сложно. Мне осталось только перестать себя винить и принять, что некоторые люди страдают от заблуждений и психических отклонений.

— Ты ходил к психологу?

— Да, пять лет. Потому знаю много умных слов. — Он посмеялся с себя, а потом спросил: — Как зовут фотографа, Настя?

— Что?

— Фотограф, который запечатлел тебя для потомков в костюме Евы. Как его зовут? Хочу с ним познакомиться.

Настя дала себе мысленный подзатыльник и вынужденно сдалась, пав жертвой собственной забывчивости.

— Саша.

— Какой Саша? Где живет?

— Не какой, а какая. Прохорова, — потом Настя подумала, что стоит повеселить Цербера после его тяжелых признаний, и добавила: — Она тоже была обнаженной. Мы наполнили ванну шампанским и терли друг дружке спинку.

— Молодцы, — равнодушно ответил он, не оценив созданного образа, и усмехнулся, покачав головой. — Вредная ты, Настя. Нет в тебе сострадания к моим старым нервам… Саша! Я в мыслях у всех Саш камеры разбил… Кстати, я поговорил с этим Стасом ночью. Он обещал подумать.

Настя от неожиданности даже с кресла поднялась. Ее распирало от желания сесть к Церберу на колени и пожалеть. Сказать, что родителей не выбирают. Хотелось броситься ему на шею и поблагодарить за помощь в деле Саньки.

Если бы они были парой, то все эти эмоции можно было бы выразить в короткой фразе: «Я люблю тебя». А так она даже не знала, какие слова подобрать.

— Если хочешь мне посочувствовать, то дай поспать. А новых благодарностей моя душа не вынесет и зазнается. — Он как будто прочел ее мысли, и это снова поразило Настю.

«Что же ему подарить? Скальпель или курс терапии, чтобы разворошить прошлые раны?» — уныло размышляла она позже, занимаясь в домашнем тренажерном зале на полотнах, которые ББ установил сто лет назад и менял каждый год.

Подарок должен быть таким, чтобы Цербер растаял — как она при виде эльфийской короны. Увы, как оказалось, ему нелегко проявлять чувства к другому человеку, а тем более признаваться в них вслух. Он вырос внутри больной любви, а это не способствует храбрости и вере в светлую силу чувств.

Так может не стоит напоминать ему о прошлом, а вместо этого сделать ярче настоящее? Увидев Настю на сцене, он помчался за подарком, который не мог отдать целых три года. Значит, выступление понравилось, и лучший подарок — это приватный танец. Аида на языке тела признается Церберу в любви.

Кто бы ей сказал еще в начале лета, что она будет творить такие дикие вещи, то… в принципе, поверила бы. У нее с фантазией никогда проблем не было. (3303c)

В общем, Настя решила тайком установить полотна в церберской берлоге. Потолки у него высокие, надежные. Выдержат.

Нужно лишь придумать, как незаметно для Летова обустроить его жилище.

…И снова она опомнилась, что забывает об игре и воспринимает все слишком серьезно. Но по-другому Настя уже не могла: броня с сердца упала, рассыпалась, и выковать новую сил не осталось.