22

Кар-Кар

Впервые недоволен приезду бабули. Вместо горячего продолжения с Любавой у меня сигарета и лопата. Дышу свежим воздухом, пока женщины пребывают на священном месте – кухне. В Людмиле Ивановне я уверен. Она у меня порой жесткая, но по делу, да и готовит, как богиня. Мы даже подумывали открыть ресторан и поставить ее шефом. Рецепты эксклюзивные. Таких блюд, как готовит бабуля, не находил и не пробовал ни в одном лакшери заведении. И сейчас готовлюсь к очередному сюрпризу. Пусть тело просит о другом, но вкусно поесть после уборки территории от снега тоже не плохо.

Лениво шевелю руками, раскидывая снег в сторону и освобождая дорожку. Хочется по назначению использовать беседку. Собрать семью и друзей, прижать к боку Петрову и оторваться по полной программе, не нагружая мозг проблемами прошлого. Останавливаюсь около ворот, достаю сигареты и смотрю на окна кухни. Я могу не вспоминать о ее побеге. Загвоздка в том, что Любава не может переключиться и рассказать свои секреты. Сколько бы я ни копал, до истины так и не добрался.

Крепко затягиваясь, отвечаю на звонок Сладкого. Все документы оформлены. В данный момент они просматривают анкеты будущих сотрудников. Я планирую расширение. Одного охранного агентства мало. Два-три – самое то. Спецы у меня хорошие. Можно начальниками ставить.

Кручусь во дворе, чтобы дать время своим женщинам найти общий язык, но, когда вхожу внутрь, слышу, как ворчит Любава, а бабуля читает нотации. Она у меня любит.

— Рабство отменили и давно. Никто не обязан сидеть на кухне и готовить сутками.

— У тебя нет семьи. Не знаешь, что это такое. Вот когда появится, тогда запоешь по-другому.

— Не запою.

— Смотри, какая она! Будет тебя дитё дергать за подол и просить поесть, полетишь к плите и будешь кашеварить.

— Не буду.

— Голодным оставишь?

Молчит. Бабуля же хмыкает. Останавливаюсь в дверях, не заходя внутрь. Наблюдаю за Любавой, которая грызет огурец. Доска и нож лежат перед ней. Помогать Людмиле Ивановне не спешит.

Хмурюсь.

Всегда был уверен, что они состыкуются.

— Нашел внучок себе зазнобу, — ворчит под нос, — только в постели хороша?

— Бабуль, — делаю шаг вперед, — не жести.

Любава бросает надкусанный огурец на стол, поднимается и со вздернутым носом идет к выходу. Щеки красные. Глаза блестят.

Только этого не хватало.

Пытаюсь поймать за локоть. Успевает увернуться.

Уходит.

— Обязательно было?

Ба перестает кромсать мясо и прищуривается.

— Готовить не умеет. Хамит. А дальше что? На голову сядет?

— Перестань. Любава не такая.

— А какая? Белая и пушистая? — отмахивается. — Не верю.

Вообще-то, да. Петрова моя – ангелочек. Просто сейчас слегка агрессивный. Забыла о ласке и любви. Верну.

— Предвзятое отношение у тебя, ба, и я знаю, по какой причине, — сажусь за стол. — Наша спальня – наше место. Забудь, что увидела и прими мой выбор.

Я ж вас, как вспомогательный инструмент вызвал, а не наоборот!

— Забудешь тут, — снова принимается резать мясо. — Как бельмо теперь в глазу.

— Давай тебе мужика найдем, а?

— Я тебе найду.

— Тогда прими Любаву и ее колючки.

— Можно и «лысую» взять, а не кактус.

— Бабуль, она мне дорога. «Лысых» пусть другие забирают.

Цокает. Знаю, я, как ребенок.

— Иди, — указывает ножом на дверь. — Успокой кактус. Скоро есть будем.