24

Кар-Кар

Я бы мог побежать за ней сразу, но вместо этого накидываю куртку и выхожу из дома.

Снег валит крупными хлопьями, уничтожая мои труды. Все дорожки постепенно сравниваются с небольшими сугробами.

Достаю сигареты. Нервы – охренительное подспорье для прививания плохих привычек.

Затягиваюсь, глядя слепо перед собой. В голове на повторе звучат слова Любавы. До мозга не доходит причина. Я ее не принимаю. Не может быть, чтобы Петрова не могла иметь детей. Чушь!

Мы достаточно времени провели вместе, и я не заметил?!

За одной сигаретой следует вторая, но никотин не помогает избавиться от тянущего ощущения внутри, словно я облажался. Круто облажался, только где?

Злюсь на нее!

Сильно. Сжимаю кулаки и не тороплюсь входить в дом. Сейчас разборки приведут к тому, что мы разругаемся со всеми. Я на пределе. Любава плачет. Бабуля в ахуе.

Как не поехать крышей?!

Бросаю окурок и застегиваю куртку. Нет лучше способа, чем работа. Начинаю чистить дорожки, иногда поглядывая на окна спальни. Там темно. И больно. Чувствую.

Постепенно эмоции затихают. На смену злости стучится понимание.

Двор приведен в порядок. Ставлю лопату на место и снова оккупирую крыльцо. Курить не хочется. Смотрю, как постепенно день сменяется вечером.

Появляется огромное количество вопросов к Петровой. Давно узнала? Почему мне не сказала? Разве я не достоин узнать правду?

Если это реальная причина ее побега, то стоило сообщить.

Да любую причину можно озвучить!

Блядь! Открыть рот и сказать!

Убираю руки в карманы куртки и пинаю дверь. Как долбанный подросток, брожу по двору, примиряясь с самим собой, пока ко мне не выходит бабуля.

— Ты простудишься, Арсений, — накидывает мне на голову капюшон и хмурится.

Если начнет читать нотации о моем выборе, точно сорвусь.

Молчит.

— Говори уже, — не выдерживаю, конечно.

Ощущаю, что Людмилу Ивановну распирает.

— Успокоил бы девочку.

Вопросительно поднимаю бровь, а бабуля хмыкает.

— Тоже считаешь меня ворчливой сволочью? Ни одна женщина не заслуживает такого диагноза.

Скриплю зубами. Диагноз Любавы – наша проблема, и даже члены семьи не имеют права распинать ее или меня за это.

— Не злись, — дотрагивается до руки, берет под локоть и тяжело вздыхает. — Да, выбор твой мне не по душе, но сейчас вам поговорить нужно.

Нужно. Но вряд ли я смогу быть адекватным, как до оглашения причины.

— Арсений, пойдем в дом. Выпьешь чаю, согреешься, а потом наверх.

Наверное, из всех здесь присутствующих здраво мыслит лишь Людмила Ивановна.

Киваю. Вместе заходим внутрь. Перевариваю произошедшее и один хрен не понимаю Петрову!

Настолько я плох?!

Бабушка возится с чашками. Надо бы Петрову позвать, хотя вряд ли пойдет. Поднимаюсь со стула, нахожу поднос и составляю на него чашки, блюдце со сладостями. Чувствую взгляд Людмилы Ивановны. Говорящий. Одобряет жест, но держит язык за зубами.

Знаю, что нотации будут после, когда градус напряжения спадет.

С боеприпасами поднимаюсь наверх. Тактичность улетает на хуй. Открываю дверь практически с пика, включаю свет и ставлю поднос на тумбочку возле кровати. Любава тут же садится, выпрямляя спину. В глаза мне не смотрит.

— Не стоило, — имеет в виду чай.

Сажусь рядом. Самому вряд ли кусок в горло полезет.

— Будем разговаривать.

— О чем? Все итак понятно.

— Кому понятно, Любава? Тебе может быть.

Сопит. Щеки красные. Веки припухли.

Сжимаю кулаки. Ситуация – сюр!

— Насколько ты уверена в том, что не способна родить?

Тупее вопроса задать нельзя было. Сомневаюсь, что Петрова сбежала бы из-за бзика.

— Я сдавала анализы и проходила не одно обследование. Результат один, Арс.

— Ты могла прямо мне сказать. Зачем вот так?

Качает головой. Молчит.

— А что бы изменилось?

— Многое.

Поднимаюсь. Сидеть и строить из себя спокойного нет сил. Начинаю ходить по комнате, выравнивая дыхание, которое постоянно срывается. Разъебать что-то, чтобы так на грудную клетку не давило!

— Нет. Ты все равно бы меня бросил.

— Что? — останавливаюсь перед ней. — С чего ты взяла?

Усмехается истерично. Глаза по-прежнему блуждают везде, но не в районе моего местонахождения.

— Ты хочешь детей, семью. Все то, чего я тебе дать не могу.

— То есть, — выталкиваю каждое слово через зубы, — ты решила за меня? Не узнав, не спросив. Вот так, а он так хочет, значит я свалю в туман, да?!

Растерянно моргает, наконец-то одаривая меня вниманием. Глаза блестят. Губы подрагивают, но вместо слов звучит оглушающая тишина.

Дура. Какая дурочка, а-а-а…

— Ты постоянно твердил о сыне. О том, как будешь с ним проводить время.

— И?

— …

— Вот именно, Любава. У тебя нет аргументов, кроме своего ебучего страха. Сама надумала, сама решила, сама страдаю, а Арс каменный, переживет и забудет. С ДРУГОЙ, да, Люба?

Голос повышается на несколько тонов. Петрова вздрагивает и ничего не говорит, ведь я попал в цель.

— Никогда не давал тебе поводов во мне усомниться, — произношу уже спокойнее, — но ты…

Отворачиваюсь, сжимаю переносицу пальцами и пытаюсь вернуть адекватную версию себя.

Сложно.

Наверное, стоит проверить голову, иначе вылетят слова, о которых я непременно пожалею.

— Мы не рассматривали вариантов с приемными детьми, — глухо отзывается.

— Да. Потому что не было необходимости.

— И ты готов воспитывать чужого ребенка?

Скриплю зубами. Люба-а-а…

— Пей чай, Любава.

От греха подальше выхожу из комнаты.

Курить.

И думать.