32

Кар-Кар

— Я не согласна! — категорично заявляет бабуля на новость о том, что роспись пройдет скромно и в узком кругу людей.

Желание Любавы. Я солидарен. Главное, что она со мной. Кольцо по сути ничего не решает в нашей ситуации. Хочется по-человечески расписаться и официально назвать ее женой. Статусно. Но я-то прекрасно понимаю, что Петрова может в любой момент дать дёру, и хрен ее кто-то остановит. Я, возможно, а вот остальные точно не авторитет.

Людмила Ивановна качает головой, продолжая замешивать тесто. Щеки краснеют. Сильнее тискает ком пальцами и дуется.

— Это же надо! Придумали тоже! Каримов и ТАК отмечать важное событие!

— Как так? — подпираю рукой щеку, стягивая последний пирог с тарелки.

Тут же получаю по рукам. Но изо рта уже не вытащит. Было раз в детстве, так я ее укусил. От бати огреб жестко. Больше у меня из зубов еду не выдергивали, да и я редко кусочничал.

— Свадьба – раз в жизни.

Поднимаю брови, а бабуля качает головой осуждающе.

— Сейчас никто так не считает.

Ну, или большинство.

— Никто меня не интересует. Я о вас говорю. Или ты не уверен, что ваша связь на всю жизнь? Зачем тогда жениться и голову девчонке морочить?

— Ба, перестань. Знаешь же, как я к Любаве отношусь.

— Знаю, но почему тогда скромный праздник? Надо же родственников собрать, на стол накрыть. Все по традициям сделать.

— По традициям не получится.

Не невинные, чтобы устраивать цирк и приглашать клоунов. Наше событие. Нам и решать, как его проводить и с кем.

Я и сам не представляю, как быть самими собой перед людьми, которых я видел раз в жизни. В детстве. Родственников. Да, мне мой молодняк роднее, как будто мои дети все.

— Смирись, бабуль. И с выбором моим, и со свадьбой. Роспись тихая, праздник тоже.

— Нельзя так. Пожалеете, помяни мое слово.

— А у вас с дедом прям пир горой был? — хмыкаю, вспоминая фотографии.

Скромно у них все прошло.

— Ты не сравнивай. Время не то, да и против нас все были.

Тесто так и летает по столу. То руками его насилует, то скалкой. Дожевываю пирог, посматривая в окно. Там в беседке маман беседует с Петровой. Вроде и решили все, но я переживаю, что наговорит ей чего лишнего, а Любава надумает от себя, как умеет. Ее фантазия такая. Бурная. В постели хорошо и на работе креативной, а вот в быту одни проблемы.

— Что с детьми? Лечится?

Хмурюсь. Вот как им доступно объяснить, что к нам не стоит лезть.

— Решим.

— Решат они, — громко впечатывает комок прямо в столешницу и вздыхает. — Помнишь, Митиных?

Какой резкий переход.

— Допустим.

— Жили напротив нас. Ты с сыном их дружил, Вовчиком.

Было дело. Только давно.

— Встретила его?

Дружили мы недолго, пока не переехали. Хороший пацан был. За справедливость топил, за нее же и огребал от других. Мелкий, дрыщевый. Я защищал, как мог.

— Не его, а Зинку.

Это, наверное, баба Зина. Рядом с нами жила.

— И? Какие новости?

— Помер Вовчик.

Жаль.

— Как?

— Нелепо и случайно, как у нас и бывает. Разбираться ведь никто не станет. Я к чему начала, — впивается в меня цепким взглядом. — Сын у него остался. Десяти лет нет. Мать спивается и по мужикам таскается. Деды и бабки померли. Забрал бы ты его Арсений.

Удивленно округляю глаза. Нет, я думал о таком варианте, но, чтобы из дома малютки.

— Ты на меня так не смотри. Мальчик хороший. Видела его. По дому все делает. Мать свою непутевую досматривает. Опека уже предупреждала. Попадет в детдом, и что? Свой же почти.

— Не только мне решать.

— Взял бы Любу и съездил к ним. Со стороны глянь. Я плохого не посоветую, — снова начинает тесто месить. — Твоя на него только посмотрит и полюбит, — усмехается.

— Почему это?

— Узнаешь, — улыбается. — Спасай свою зазнобу, а то Инесса все соки из нее выпьет.

Поднимаюсь. Надо идти к беседке.

Тут бабуля права. Моя мать и не на такое способна.