* * *
Новый день приносит новые приключения. Август, наконец, соглашается с очередным — двадцать пятым по счету — дизайном памятника, отчего бедный
Серега на радостях угощает всех конфетами. Помимо прочего провожу три собеседования, к сожалению, весьма неудачных, но не отчаиваюсь. Настроение замечательное. Жизнь идет своим чередом, дяде подошли новые лекарства, вчера он впервые за неделю смог встать с кровати и подойти к окну. Маленькая победа над болезнью, пусть недолгая, но оттого не менее значительная.
Через час у меня встреча с врачом из поликлиники, в которой работает мама. Не тем самым, который оказывает мне всяческие знаки внимания, подговаривая мамулю настроить меня положительно по отношению к нему. Тот мужчина вроде бы и приятный внешне, неглупый, перспективный, но не лежит к нему душа. Внутреннее отторжение. Как-то недавно мы пили кофе у мамы на работе (полагаю, она специально все организовала), и не произвел он на меня никакого впечатления, помимо отрицательного. Шутить пытался, это похвально, но не смогла я оценить врачебный юмор по достоинству. Бедолага на эмоциях заявил, что из нас получится отличный тандем: он будет лечить людей так, чтобы очередь ко мне не заканчивалась. А я за день до этого продала два метровых гроба, сердце на разрыв аорты, глаза на мокром месте.
Нет, я, конечно, понимаю, что врачи либо циники, либо в прошлом. Ежедневно сталкиваясь с болезнями и угрозами безвинным жизням, невозможно сохранить здоровую психику, не став при этом бесчувственным ублюдком, но… не могу я пока шутить на такие темы. Может, позже. Через пять, десять лет… но не сегодня.
Выхожу из бюро, закрываю дверь, заставляя себя абстрагироваться и улыбнуться. Работу нужно оставлять в офисе, особенно мою. Ни в коем случае не тащить за собой в личную жизнь, в дом да на приятные встречи с интересными людьми.
Сегодня я встречаюсь тоже с врачом, но другим. Он высокий, стройный, совершенно седой и на вид — ну очень интересный мужчина за шестьдесят. Вдовец. Дело в том, что кардиологу Кириллу (он просил называть себя по имени) нравится моя мама, но он никак не может подыскать к ней подход. Набрался смелости и позвонил мне, спросил, соглашусь ли я с ним увидеться. Конечно, соглашусь! Должна же я знать, кто ухаживает за мамулей. Боже, как же хочется ей счастья! Что если Кириллу удастся невозможное — заставить эту фанатично преданную женщину, наконец, забыть отца? Она ведь до сих пор его ждет, надеется на что-то. Ненормальная любовь, не дай Боже такую.
Пока иду на парковку, стараюсь размышлять о предстоящей встрече, но снова и снова возвращаюсь мыслями в моменты нашей вчерашней переписки с Егором на форуме "ФериТейлФилмс". Машинально улыбаюсь, качаю головой, про себя отчитывая Озерского за несерьезное отношение к работе. Становится смешно, когда вспоминаю его с этими дурацкими плакатами, которых уже накопилось так много, что он сам в них путается!
К сожалению, радоваться получается недолго: на парковке меня ожидает знакомая фигура прямо у «Гелика». Крепко зажмуриваюсь и качаю головой, прежде чем поверить собственным глазам. О Боже. Явился однозначно по мою душу, не бывает таких совпадений. Понимаю, что выяснить, где я живу и работаю — не проблема, но от того, что ему понадобилось знание о моем местонахождении —
становится не по себе. Да что там, откровенно страшно!
Нет, это не мой отец. Все намного, намного хуже.
Череда невезений. Сначала с одним родственником случайно увиделась в клубе, теперь вот другой нарисовался. Сколько лет не общались с ним? Два? Чудесное же время было! Зачем он приехал? Неужели папа рассказал сыночку про то, как со мной обращается Егор, и тот решил позлорадствовать? Пошутить про коленки? Они автоматом зачесались, захотелось одернуть пышную кринолиновую юбку, чтобы прикрыть их.
Первая мысль — развернуться и убежать. А что? Машину могу забрать вечером, никто ее со стоянки не уведет. Доеду до ресторана на метро, ничего страшного. Поворачиваюсь на каблуках и бегом в противоположном направлении! Но сволочь- братец в более удобной обуви, поэтому моментально догоняет и замирает передо мной, перегородив путь.
— Чего тебе? — спрашиваю, стараясь сделать так, чтобы голос казался уверенным. А сама оглядываюсь в поисках помощи, мало ли что на уме у этого ублюдка.
— Привет, Вероника, — говорит мне. Глаза выпучил, запыхался. — Я на минуту. Не убегай, пожалуйста. Тебе нечего бояться.
— Ты уверен? — начинаю паниковать. В последний раз он махал перед моим лицом моими же фотографиями и кричал разные оскорбительные вещи. — Дай пройти. Нам не о чем разговаривать, — я влево — он влево, я вправо — он снова мешает пройти. — Стас, да оставь ты меня в покое! Сколько можно уже? Тебе заняться больше нечем?
— Я пришел извиниться, — выпаливает он и смотрит исподлобья. Опускает глаза, снова на меня. И так три раза. Нервничает? Это что-то новенькое.
— Извиниться? — замираю на месте. Наконец, набираюсь сил и смотрю ему в глаза. А они испуганные. Он никогда не был смелым: нападать на девчонку, которая к тому же еще и младше, бить ее, стягивать юбку и убегать, оставляя на улице в одних колготках; вырывать портфель и кидать учебники в лужу, а позже — краской писать номер телефона несчастной по стенам подъездов, после чего ей (мне) кто только ни звонил(!), а затем трусливо прятаться и все отрицать, когда мама звонила его матери в истерике, — в этом весь мой братец. Да, Стас всегда был трусом, но сегодня впервые я увидела, что он чего-то боится по-настоящему, а не прячется под маской избалованного эгоцентриста.
— Прости меня, Вероника, за вред, который причинил тебе. Это из-за детской ревности. Я признаю, что ты ни в чем не виновата.
Моргаю, не понимая, как реагировать. Он опасливо оглядывается и продолжает:
— А еще… — тяжело вздыхает и выдает: — ты всегда мне очень нравилась.
— В каком смысле? — я делаю шаг назад.
— Пойми, мне нельзя было относиться к тебе хорошо, потому что твоя мать вроде как… разрушила нашу семью. Ты не представляешь, сколько ночей не спала моя мама, рыдала и пила… много пила, когда отец не ночевал дома. Какими словами родственники говорили о тебе и твоей семейке! Я не понимал, почему они ненавидят, но при этом ничего не делают. Я был из тех, кому нужно было именно действовать! — мгновение он сомневается, затем продолжает спокойнее: — Недавно я ходил к психологу и, наконец, разобрался в ситуации. Являясь причиной всех моих бед, ты при этом казалась мне очень симпатичной, я разрывался, сомневался и в итоге довел эти противоречивые чувства до бреда и абсурда. Больше ничего такого не повторится. Пожалуйста, скажи, что ты меня прощаешь, тогда я смогу начать все заново, — заканчивает он, как по учебнику.
— Эм-м. Хорошо, спасибо. Ты, главное, больше не приезжай никогда, ладно? Нам не стоит продолжать видеться.
— Те фотографии я удалил, клянусь. И вообще ты на них очень красивая. Я… прости, немного любовался тобой. Но все в прошлом.
— Это отличная новость, хоть и неожиданная. Я про то, что ты так больше делать не станешь, — все еще жду, что он начнет хохотать от того, что я купилась на очередную «утку», сдернет с меня юбку и побежит по улице, как в детстве, а я буду прятаться за сумку или какую-нибудь картонку и красться домой, молясь, чтобы никто из знакомых не увидел. — Давай больше не будем портить друг другу жизнь. Но… почему именно сейчас?
Он снова вздыхает. Не хочет откровенничать, делает усилие. Взгляд злой, улыбка нервная, совершенно неподходящая к словам, которые произносит:
— Ситуация в очередной раз накалилась. Мне позвонила некая Ксения Озерская, думаю, ты в курсе, кто она. Мы встретились, поболтали. Оказалось, что ты поступаешь так же, как некогда твоя мать. Мы составили некоторый план действий.
Снова отступаю, хватаясь за сердце, но он тут же подходит и продолжает:
— Сейчас все в прошлом. Вчера я связался с ней и заявил, что не стану ни в чем участвовать. Мне объяснили, — снова вздох, — что ситуации сильно отличаются. И что мне самому станет легче жить, если я попрошу прощения. Ты меня простишь? За все, что было, — он беспокойно оглядывается, словно за нами могут следить. За исключением проезжающих мимо — на парковку и с парковки — машин, никого нет. Понимаю, что лучше отпустить этого парня с миром. Медленно киваю ему:
— Хорошо, что ты решил оставить меня в покое.
— Да, самому аж полегчало. Счастья тебе, Вероника, удачи во всем! Ну… я пойду?
— Конечно. И тебе удачи, — киваю в ответ, решая не спорить с сумасшедшим.
— Если Егор спросит, скажи, что я извинился и ты простила. Хорошо?
Полагаю, не стоит уточнять, какой именно Егор. Вот черт.
— Хорошо.
Он натягивает капюшон на голову, отворачивается и поспешно удаляется, оставляя меня одну среди дорогущих машин — пораженно хлопать ресницами и глядеть бывшему обидчику вслед. Кажется, за меня снова заступились, причем в самый подходящий момент.
Не знаю, что Озер ему сказал, не хочу спрашивать. И уж точно не собираюсь звонить и требовать, чтобы Егор не лез в мою жизнь. Не та ситуация! Многие годы никто ничего не мог сделать с этим мелким пакостником: ни его родители, ни участковый, ни учителя в школе. Даже мой дядя несколько раз угрожал прихлопнуть тварь — без толку.
Даже если Егор банально побил его или запугал, как некогда Августа — я совсем не против. Скажу больше — я бы очень хотела, чтобы Озерский пару раз ему съездил по физиономии. Пусть боятся! И не лезут. Некоторые люди понимают только через боль и страх. Тронет меня — капец ему. Единственный язык, на котором разговаривает братец и которым уверенно владеет филолог Математик.
А Ксюша все не угомонится. Пока не знаю как, но я выбью место в первом ряду, чтобы увидеть шок в глазах ее родителей и знакомых, когда выяснится, что не такая идеальная их любимая Ксюшенька, как всем представляется.
Паркуя машину у ресторанчика, в котором у меня свидание с маминым доктором, вижу уведомление в почтовом ящике — новое письмо с незнакомого адреса, не спам. Написано по-русски, но английскими буквами. Бегло проглядев его, понимаю, что Озерский предпринимает очередную атаку — письмо с американского почтовика, подписано Regina Ozerskaya-Castro.
Время поджимает, поэтому решаю отложить сообщение до вечера. Слишком много потрясений за день.
Пока иду к ресторану, а затем снимаю в гардеробе кожаную куртку, мою руки в дамской комнате, поправляю макияж — не перестаю думать о том, как реагировать на поведение Егора. С одной стороны — наш зверь на охоте, завоевывает жертву, зачеркнуто, женщину, не брезгуя никакими методами. Каждый день он показывает, что не отвяжется, и только Богу известно, какую попытку предпримет в следующий раз. Это слегка пугает. С другой стороны, как же мне не хватало человека, который бы позаботился о моих проблемах, не дожидаясь просьб! Просто взял и разрешил ситуации, которые длились годами! Сам догадался.
Слишком много всего, мне нужно время осмыслить происходящее, прислушаться к интуиции.
На сотовый падает сообщение от маминого доктора, тот немного опоздает из-за срочного пациента. Отвечаю, что ничего страшного. Пусть лечит людей как следует. Да и сама я припозднилась на десять минут. Заказываю салат и сок. Мне вполне комфортно в одиночестве, по сторонам не смотрю, взглядами ни с кем не пересекаюсь.
Проходят томительные пятнадцать минут, на мобильный падает от доктора: «Выезжаю», — а я начинаю оглядываться в поисках официанта с моим «Цезарем» и натыкаюсь взглядом на стоящего у бара Егора.
Это уже не смешно совсем! Такое ощущение, что он повсюду. Шагу не дает ступить.
Делает вид, что увлечен разговором с барменшей, тянет виски, в мою сторону не смотрит. В общем, нужно уходить. Набираю своего несостоявшегося собеседника — не берет трубку, а затем — недоступен. Должно быть, едет, а телефон разрядился. Придется ждать.
Истекают следующие пятнадцать минут, мне приносят салат, который быстро съедаю, то и дело косясь на барную стойку. Еще через несколько минут Егор не выдерживает, подходит и протягивает руку:
— Пойдем? — говорит мне. Он слегка навеселе. Спорю, выпил для храбрости. Одет в безупречный черный костюм и светлую рубашку, но без галстука.
— Куда? — настораживаюсь.
— Покурить, — совершенно невинным тоном. — Все равно ждешь, так составишь компанию. Расскажу пару анекдотов, время пролетит пулей, не заметишь.
Открываю рот, чтобы сообщить, что никуда с ним не пойду и что ему лучше уйти. Да, со Стасом он здорово помог мне, но это ведь не повод. Не повод?
— Такая сволочь, как я, понимает только шантаж. Ты со мной куришь, и я уезжаю. Отказываешься — весь вечер буду стоять рядом и пялиться на вас. Возможно, не сдержусь и подойду, ляпну что-нибудь.
— Ты понимаешь, как жалок сейчас и насколько низкие приемы используешь?
— А что мне еще остается? Я в тупике, Вероника, — пожимает плечами. Он все еще стоит с протянутой рукой. — Идем? — а потом меняется в лице, сводит брови домиком, но выглядит при этом не лицемерно, а искренне: — Пожалуйста, не веди себя так, словно боишься меня. Ты по-прежнему мой единственный настоящий
ЯРУГ.
— А Санни? — я поднимаюсь и следую за ним. Курточку не беру специально, чтобы вскоре замерзнуть и под этим веским предлогом вернуться.
— Санни — мой враг, только пока не знает об этом. Узнает со дня на день.
Мы выходим на улицу, тут же хочется ссутулиться и сжаться в комочек. Даже очень теплый сентябрьский вечер не подходит для прогулки без верхней одежды. Спасает отсутствие малейшего ветерка. Фонари отражаются в высоких витринах магазинов и ресторанов вместе с нашими силуэтами, пока Егор ведет меня по улице в неизвестном направлении. И обронив: «тут нельзя курить, поищем безопасное место», — заводит в узкий глухой переулочек за одним из домов в пяти минутах ходьбы от ресторанчика.
— Неуютное местечко, — переступаю с ноги на ногу, оглядывая кирпичную клетку, в которую он притащил меня. Удивительно, но здесь неприятным не пахнет, поэтому находиться вполне терпимо. Озер снимает пиджак и кутает меня в него, после чего дерганными движениями достает пачку сигарет из кармана, роняет, поднимает, чиркает зажигалкой, подносит ее к лицу. В полумраке вижу красный маячок сигареты, который становится больше и ярче при каждой затяжке.
Егор молчит. Тишина действует на нервы. Не считая движения руки, он практически не шевелится, я будто совсем одна в этом укромном уголочке одного из оживленных районов столицы.
Зачем он привел меня сюда? Поговорить наедине? Попытаться соблазнить? Он не предпринимает никаких попыток нападения, просто стоит рядом и курит, смотрит при этом в упор. Глаза уже приспособились, я вижу его лицо, выражение которого при отсутствии нормального освещения кажется и вовсе… зловещим.
Но почему-то мне совсем не страшно. Не могу поверить, что это происходит, но… на самом деле, в глубине души, я радуюсь возможности просто постоять с ним рядом. Хочу поблагодарить за Стаса, но не решаюсь начать этот разговор, чтобы не испортить момент.
Потому что… я чувствую волнение. Не такое, как на работе или перед экзаменом. Волнение иного рода. Озерский слишком сильно мне нравится, чтобы просто вот так находиться с ним рядом, наедине, не фантазируя о том, чем мы могли бы заняться.
Он докуривает первую сигарету, стреляет бычком в стену, достает вторую, зажимает между губ и снова закуривает.
Кажется, он так целую пачку готов скурить, лишь бы просто побыть рядом со мной. Тишина вкупе с темнотой — дразнят. Истрепавшиеся за неделю нервы обостряют эмоции и ощущения. Мы вдвоем в этом закуточке. Я и мой главный враг, мой демон-соблазнитель, мое проклятье и самая сильная любовь. Запретное искушение, рядом с которым к дьяволу летят любые принципы.
В темноте нас совсем не видно.
А в тишине кажется, что это и не мы вовсе.
Чувствуя на себе пристальный взгляд, плавно прячу руки за спиной и отвожу назад плечи, тем самым открываясь, подавая себя. Озерский по-прежнему немногословен, приятное лицо освещается во время редких затяжек и кажется бледным. Он полностью серьезен, хмурится, дышит чаще обычного. Напряженная фигура выдает намерения и как бы предупреждает — стоящий в паре шагов мужчина может наброситься на меня в любую секунду.
Пора бежать.
Где-то там вдали стрелой проносится автомобиль, из колонок которого на всю улицу орет знакомая восточная песня.
Молчаливая прелюдия длится, кажется, бесконечно долго. А потом мое тело начинает отвечать на нее. Поддается влиянию момента. Боже, я ведь тоже не железная, адски по нему соскучилась! Не по ревнивому психопату, мелочному ублюдку, в которого мой мужчина превращается в моменты обострения неуверенности в себе. Я ведь хорошо знакома и с оборотной стороной медали. С внимательным и заботливым Егором Озерским.
Потребность зарождается внизу живота, тело становится чувствительнее, жаждет его прикосновений. Вот бы к губам, к груди и ниже… Отлично помню, как все это происходит с ним. И мне хочется еще раз, хотя бы ненадолго, но снова почувствовать себя любовницей Математика.
О Боже. Я собираюсь сделать это снова. Переспать с ним. Всего один разочек… разве можно отказать себе в маленькой слабости?
Это чудовище молча докуривает вторую сигарету, с его стороны ровно ноль действий по отношению ко мне, а я уже не просто возбужденная, я мокрая! Готовая. Соски ноют, кожу покалывает, ловлю себя на мысли, что дышу глубже обычного и кусаю губы в нетерпении. Я хочу этого мужчину, несмотря на все, что он мне сделал, несмотря на то, что нельзя и горький осадок никуда не делся, а послевкусие, возможно, меня и вовсе отравит после, заставит захлебнуться осознанием содеянного, но именно сейчас, в данную минуту — прошлое не имеет значения.
Все, чего я хочу, — это снова почувствовать вкус его поцелуя.
Люблю. Как же я скучаю по тебе, хороший мой.
Стискиваю бедра и прерывисто дышу, наблюдая за ним.
Ожидание начинает нервировать. Теперь каждая секунда промедления ощущается болезненной.
Наконец, Егор бросает бычок на асфальт, тушит его ногой и подходит ко мне.
Как будто так и должно быть.
И между нами нет пропасти обиды и тысяч причин держаться подальше.
Подходит ко мне, как к своей. Крепко обнимает и целует сразу в губы. Пальцы впиваются в мою кожу, не больно, но заставляют понять — он так крепко меня держит, ни за что на свете не отпустит. А затем…
— Моя гордая девочка, — с улыбкой шепчет на ухо. Мгновение промедления, словно дает мне возможность одуматься, и тут же начинает зацеловывать! Волосы, скулы, за ухом… и снова губы. Так много, так часто, я задыхаюсь.
— Гадкая пепельница, — отвечаю ему, потому что целоваться с только что покурившим человеком — невыносимо, он кивает, но не отпускает меня. И я готова вытерпеть этот его недостаток, один из миллиона других.
— Прости, — извиняется то ли за запах табака, то ли за все на свете. В одном простом, вскользь сказанном «прости» искренности больше, чем в сотнях нарисованных им плакатов. Я пугаюсь такого Егора. Зависимого, нуждающегося. Не понимаю, как мне вести себя с ним.
Толика слабости, которая так не идет ни ему, ни любому другому мужчине в принципе, действует ошеломительно. Моргаю, а передо мной уже снова страстный Математик, руки которого уверенно «летают» по моему телу, уже не изучая, а открыто владея. Его губы на моей шее. О сопротивлении не может быть и речи. Дрожу от осознания, что он возьмет меня прямо здесь, как какую-нибудь уличную девку.
Да и ладно!
Его пальцы между моих бедер, он улыбается, понимая, как там влажно, как сильно я хочу его. Скрываться не собираюсь, вместо этого сама его целую, посасываю нижнюю губу, дрожа от его реакции — дыхание рвется, пальцы сжимаются крепче. От удовольствия он закатывает глаза.
Озерский очень возбужден. Отталкивать его сейчас было бы убийством или… самоубийством. Он жадно посасывает мою кожу на плече, опускается ниже, и я не могу сдержать стонов, когда он втягивает в рот мой сосок. Держусь за него. Держусь, чтобы не упасть. Он прижимается лицом к моей груди, к моему животу. Целует, целует, целует. Задирает топ, едва ли не порвав, совершенно не соображает, что делает. Лишь бы добраться до моей кожи. Лишь бы ласкать меня вживую. Он проводит языком по животу, пока я стягиваю дрожащими пальцами его волосы, повторяя: «еще, пожалуйста».
— Боже, наконец-то, — говорит он, задирая мою несчастную пышную юбку. Достает ключи и с их помощью технично рвет колготки. Приседает у моих ног, стягивает с меня трусики. Послушно приподнимаю то одну ногу, то вторую. Не могу отказать ему. Не хочу. Тут темно, тут можно. Сердце бахает где-то в висках, в моей глупой головушке нет ни единой мысли о грядущих последствиях. Снова отпускаю тормоза. Не целомудренная я, бесчестная, неспособная остановить этого мужчину.
Послушная, ведомая, напрочь позабывшая о том, как сильно еще недавно из-за него плакала. Хватаюсь за шершавую кирпичную стену, чтобы не упасть, когда, расставив ноги шире, чувствую прикосновение губ.
Озерского не видать, он полностью спрятался под моей юбкой. Не упасть бы… А то стыдно будет. Фигурально выражаясь, уже, конечно, давно падаю, с первой нашей встречи, а теперь он творит со мной такое, что рискую и по-настоящему…
Он так сильно хочет меня… я чувствую это по жадным движениям губ, по тому, как сжимает и мнет мои бедра, как тяжело и часто дышит. Возбуждаюсь еще сильнее. Бесстыдный любовник, единственный мужчина, с которым я бы согласилась заниматься этим таким образом и в таком месте.
Уверена, понимает, что я на грани. Чувствует, как дрожу, слышит стоны, которые не способна, да и не собираюсь сдерживать. Его пальцы двигаются во мне, губы ласкают настойчиво, еще немного, и будет пик. Он добивается этого.
При желании он может сейчас встать и взять меня как угодно, я настолько заведена, что буду послушной куклой в его руках, настолько покорной женщины мир еще не видел. Вновь стягиваю его волосы на затылке, показывая — еще чуть- чуть… еще…
У него все очень легко и естественно получается. Почувствовав, что со мной происходит, он старательно помогает продлить, а затем поднимается и крепко обнимает, держит в объятиях, давая время прийти в себя. Он шепчет мне в волосы что-то неразборчивое и гладит.
А потом поворачивает спиной к себе. Я покорно опираюсь ладонями о кирпичную стену и прогибаюсь в пояснице. Его руки на моих бедрах, поглаживают и сминают. Слышу, как он расстегивает ремень, ширинку.
Покорно жду.
Жадно хватаю кислород и дрожу от нетерпения, пока он приближается и одним толчком наполняет меня до упора.
Громко ахаю.
Приподнимаюсь на цыпочки, чтобы принять его в себя полностью. Прогибаюсь сильнее, не сдерживаю восторга.
— Тише, малышка, услышат — прервут, — нежно, а затем продолжает двигаться. От ощущений зажмуриваюсь и кусаю губы. Он кладет ладонь на мою поясницу, заставляя прогнуться сильнее. А затем берет меня так жестко и резко, что будь я менее готова, кричала бы вовсе не от удовольствия. Слишком много эмоций, слишком сильный мужчина, пославший контроль к чертовой матери. Некогда тихий переулочек наполняется звуками шлепков и стонов, мы сходим с ума. Клянусь вам, спятили. Просто не можем существовать друг без друга. Каждое его движение я принимаю с удовольствием, каждый толчок привод к восторгу.
Когда он подходит к пику, я понимаю, что сломала ноготь и даже не заметила. Я царапала стену.
Ему нужно несколько секунд, чтобы пережить вспышку.
А после… Егор все еще часто дышит, жадно меня целует и трогает, трогает, снова и снова. Совсем не нежно, но и не настолько грубо, чтобы можно было обидеться. Он не может с собой справиться, так сильно кайфует, что не успевает за эмоциями.
— Вероничка, черт, я умею быть нежным. Честное слово, умею, — шутит, но по интонациям чувствую — ему не по себе. Разум возвращается, Егор паникует: — Боже, ты сейчас сбежишь от меня. Посмотри на меня. Все нормально?
Качаю головой, не сразу понимая, о чем он вообще. Егор продолжает:
— Не было больно? Черт, — восстанавливая дыхание. — Обещаю, еще несколько раз… Ну, скажем, пять… и я смогу себя лучше контролировать. Я буду нежнее. Даже начну запоминать, как тебе нравится и что ты любишь, — я улыбаюсь, и он чувствует себя увереннее: — Дашь мне фору еще пять раз? — мне становится смешно. Да, нежнее — было бы прекрасно, я бы хотела с ним попробовать нежнее, но даже так — меня полностью устраивает. На все двести процентов. — Просто когда касаюсь твоего тела., тебя… у меня крышу рвет. Я… не помню, чтобы когда-то так хотел женщину, что не мог остановиться.
Мы обнимаемся некоторое время, жмемся друг к другу, как одна из тех самых влюбленных парочек, которые всех раздражают в общественных местах. Никак не выходит отлепиться друг от друга. Затем я начинаю приводить себя в порядок. Ни салфеток с собой, ни воды…
Егор прислоняется спиной к стене, снова курит, наблюдая, как я использую белье в качестве платка, стягиваю разорванные колготки, собираю все это в комок и прячу в карман его пиджака, так как выбросить пока некуда.
Его рубашка расстегнута на несколько пуговиц. Грудь все еще часто вздымается, а потом, когда я чувствую себя более-менее готовой возвращаться, он произносит:
— Поехали домой? Продолжим.
— У меня… кажется, встреча.
— Серьезно? Ты пойдешь сейчас на свидание с другим? — слегка насмешливо.
— Может, и пойду. Мало ли чего от меня ожидать можно.
— Перестань. Ну как мне еще извиниться? Ты уже не права, перебарщиваешь, Вероника, да и у меня фантазия закончилась. Ладно, признаю, это даже неплохо, что у нас обоих не самое светлое прошлое за плечами. Главное, что оно остается там, позади.
— Не знаю, Егор. Ты мне снова солгал, — говорю нарочито печально. — Сказал, что размер у тебя там… увеличился. Купилась. В итоге — все то же самое. Даже уменьшился немного, по ощущениям. Как тебе доверять после этого?
Он сначала хмурится, не понимая, к чему это сказано, а затем до него доходит. Он хохочет. Громко. Запрокинув голову. Искренне. Мне тоже становится смешно.
— Поехали домой? — повторяет с улыбкой. — Мы отличная пара. Я влюбился в тебя, Вероника. Что хочешь проси — сделаю. Вообще что хочешь, — веселым голосом.
— Пойдешь прям сегодня в ЗАГС разводиться?
— Пойду. Правда, туповато ночь сидеть у закрытых дверей, но скажешь — пойду.
— Ох, Егор, — я подхожу к нему ближе, тоже прислоняюсь к стене. Ноги ватные, стоять не так легко. В его длинном пиджаке мне совсем не холодно даже без колготок. Понятия не имею, не замерз ли он сам, хочется потрогать ладони, едва сдерживаюсь.
— Давай я тебе сначала расскажу о том, что тогда случилось у нас с Генкой.
— Да похрену уже, — перебивает меня. Не хочет слушать. Кожей ощущаю, что не хочет, боится этого знания. С самим фактом смирился, но в ужасе от мысли прояснить подробности. Ревнивая скотина — Озерский. Он никогда не изменится. Его отвращение к моему прошлому снова обижает. Но ведь я такая, какая есть. И если он не готов меня принять на сто процентов, то лучше нам разойтись, чем продолжать друг друга мучить.
— А мне хочется рассказать. Слушай, Егорка. Значит так. С чего бы начать? Вот тебе начало: с Генкой мы познакомились совершенно случайно в общей компании, сразу друг другу понравились. Встречались три месяца, а потом его забрали в армию на год. Ждала, скучала. Честно выдержали с ним разлуку, писали письма, смс'ились при возможности. Тут мне стыдиться нечего. Мне он очень нравился, хотела за него замуж. Думала — вот оно, настоящее. Он вернулся и сразу ко мне первым делом! Не к маме даже, а ко мне. Я должна была его встречать на следующий день на рассвете на вокзале, но у них что-то случилось, и приехали на сутки раньше. Сюрприз сделал. Заявился ко мне, обнял, замуж звал. Потом уехал мыться и приводить себя в порядок. Я самой счастливой себя чувствовала.
Роман набирал обороты, полгода было прекрасно, а потом… ему стало скучно. Нет, не думай, он не пошел налево. Меня любил, не хотел другую. Но… было у него некоторое отклонение, наверное. А кто без них, да? Начал издалека, вдруг стал спрашивать, нравятся ли мне другие парни, фантазирую ли о близости с соседями, коллегами, просто прохожими? Конечно, отрицала все, думала — проверяет. Собственники ведь иногда так себя и ведут? Обострения случаются. Оказалось — нифига. Так как намеков я упорно не понимала, ему пришлось сказать прямым текстом — ему хотелось, чтобы я переспала с другим.
Озерский давится дымом, я терпеливо жду, пока прокашляется, потом продолжаю. Рассказываю с юмором, потому что давно уже отболело. Я бы даже не вспомнила о том прошлом, если бы Озер сам не разворошил осиный рой. Пусть теперь наслаждается каждым словом:
— Генка заявил, что его безумно возбуждает сама мысль о том, что меня будет трахать кто-то другой. Чуть позже я узнала, что есть целое движение такое — свингеры. Решиться было тяжело. Я долго отказывалась, потому что… ну не знаю, мне самой не хотелось, — вздыхаю. Перед следующим этапом рассказа нужно набраться сил: — Можно сигарету?
— Ага, еще чего, — говорит Егор и берет меня за руку. Ладно, продолжим так.
— Мы начали часто ругаться, отношения испортились. Придирались друг к другу по пустякам, по всякой ерунде! Серьезных поводов для размолвки попросту не находилось. Нужно было что-то делать: расходиться или спасать союз. Я не сомневалась, что люблю его, поэтому решилась попробовать. Некоторое врем настраивалась. Мы договорились, что я сама выберу партнера, потом просто расскажу ему, как что было. У Генки прям глаза горели от предвкушения. Чувак сразу стал шелковым, начал заваливать подарками да и на прочие знаки внимания не скупился. Мы словно вернулись в начало наших отношений. Хорошее было время.
— В общем, Егор, что хочешь обо мне, то и думай, но я решилась. У меня был одногруппник — классный парень, ухаживал за мной много лет. Мы дружили. Никогда не рассматривала его как парня, впрочем, его вполне устраивала френдзона. Я ему написала, и он охотно согласился. Все случилось на его территории. И знаешь что? Мне понравилось! Он повел себя очень нежно и уважительно со мной. Ничем не обидел, наоборот, засыпал комплиментами. Заверил, что если только я захочу еще… то могу просто позвонить в любое время дня и ночи. И вообще предложил уйти к нему, но я отказалась, потому что совсем его не любила. Да, секс получился отличным, но для чего-то большего мы оказались были разными. Даже поговорить не о чем… Кстати, мы и сейчас, иногда списываемся в соцсетях, он всегда приветливо отвечает, поздравляет с праздниками.
— Хорошо, что он не обидел тебя, — говорит Егор.
— Нет, не обидел. Теоретически случившееся должно было мне понравиться. Вернулась домой, Генка прыгал вокруг на седьмом небе от счастья. Два месяца не выносил мне мозг, а затем ему захотелось больше. Убеждал, что раз все прошло хорошо, надо продолжать двигаться в этом направлении. Ему снова получилось меня убедить, я даже поехала на ту встречу… О, не сказала: он договорился с одной парой поменяться партнерами, мы должны были к ним нагрянуть в гости в субботу вечером. Я привела себя в порядок, поехала, но на полпути вышла из автобуса и направилась домой. Написала Генке, что между нами все кончено. Не для меня такие отношения. Просто… не моя это жизнь. Я никого не осуждаю, если люди получают удовольствие, пусть делают это. Просто без меня. Не хочу быть частью всего этого.
Некоторое время я молчу, Озерский тоже не спешит сыпать комментариями. Переваривает. А знаете, становится легче. Даже рада, что рассказала ему все. Да, я абсолютно точно уверена, что не нужно партнерам знать о прошлом своих половинок. Ни к чему это. Ни одни отношения не могут быть похожими на предыдущие. И то, что я так повела себя однажды, вовсе не значит, что повторю поступок снова.
Я бы и словом ему не обмолвилась, если бы Ксюша не влезла в мое прошлое, не вывалила на Егора факты без контекста, не заставила его разочароваться во мне.
— Мне жаль, — говорит он. — Ты ни в чем не виновата.
— Да, мне тоже жаль. Я считаю, что совершила ошибку. Это опыт, которого не стыжусь и не собираюсь. Но… долгий период времени мне действительно было гадко на душе, когда я пыталась убедить себя в том, что такие отношения — норма. Рада, что в итоге соскочила, ни разу не пожалела. Все-таки я из тех женщин, что предпочитают хранить верность, при этом зная, что мужчина ценит это.
— Невыносимо жить в грязи, — подводит итоги Озерский. — Хочется из нее выбраться.
— Да, хочется.
— Поедем домой? — берет меня за руку. — Возвращайтесь с Галочкой. Без вас так одиноко. И тихо.
— О, Галка так подросла, ты ее не узнаешь! — восклицаю ему. — Носится по квартире, топает, как та лошадка! — Он улыбается и обличительно прищуривается, потому что я прокололась — призналась, что действительно выкрала черепаху. Вот блин!
— Не знаю, Егор. Не могу пока. Какой-то стопор внутри появился. Не получается тебе доверять. Честно пытаюсь, но это сильнее меня. Я перед тобой раскрылась и больно за это получила. Отдаю себе отчет в том, что ничего ужасного ты не сделал, даже не изменил мне. Или было дело?
— Не было.
— Ну вот. Ты дашь мне еще время?
— Куда деваться? — он снова меня обнимает. Тепло в его объятиях, надежно. Больше не хочется настаивать на своем. — Я буду дома. Просто приходи, как почувствуешь, что готова. Ну и… я постараюсь не пропадать с радаров.
Мне снова смешно:
— Если будешь пропадать хотя бы иногда, это только в плюс, поверь. — Ага, щас.