Часть VI

Книга довольно объемная, сложная, но настолько интересная, что, не отрываясь, читаю три часа подряд, после чего впервые отвожу мокрые глаза от монитора. Начало далось непросто: Озерский, не жалея читателей, с первого абзаца рубил правду-матку о современной безответственной, бессмысленной жизни, в которую так легко вляпаться впечатлительному подростку, заболеть отвратительным цинизмом в нежные восемнадцать лет, а дальше… а дальше так сложно остановиться и разглядеть нечто действительно настоящее. Искушение подталкивает к пропасти, а пропасть в его книге — это смерть. От болячки, наркотиков, нелепых драк или суицида, когда депрессия выводит страдания на какой-то новый уровень, где даже с незначительными промахами невозможно смириться. Люди отталкивают людей. Они больше не пытаются созидать. В этом всем герой по имени Гриша пытается забыть единственную, по его мнению, подходящую ему женщину.

Герой много рассуждает о смысле жизни. Мальчишкам вообще очень он нужен, этот самый смысл. Без цели их существование становится бесполезным, а внутри бушует столько сил и энергии, что осознать и принять сей прискорбный факт — крайне тяжело. Стимул непременно должен быть, иначе возникает протест, и одному Богу известно, куда он может привести. Егор пишет, что в определенном возрасте понемножку протестуют все, это нормально, потому что является демонстрацией характера. Позже приходит осознание, против чего протестовать действительно стоит, а что — туфта полная, не стоящая секунды внимания. Принять верное решение помогает опыт, правда, не всем к двадцати годам удается скопить его в необходимом количестве.

У Гриши есть сводная сестра, о которой он заботится и которую любит втайне ото всех, понимая, что никогда не получит взаимности. Запрещено. Табу. Чуть позже Гриша узнает, что не может иметь детей, и решает посвятить всего себя заботе о девушке. Ничего лучшего — более стоящего — он попросту придумать не может.

А вот сестренке его присутствие скорее в тягость, но со временем их странные отношения приобретают болезненный оттенок зависимости. Герои попросту не могут прекратить играть в начатую когда-то в детстве игру. Они встречаются с другими, пытаются что-то строить, но от этого страдают лишь сильнее. Снова и снова рушат отношения, провоцируя друг друга иногда на опасные поступки. Уму непостижимо то, через что проходит Гриша, следуя за мечтой. В то же время, осознав бесконечную власть, его пассия с каждым новым разом пытается все изощреннее уничтожить своего преданного поклонника, иногда в прямом смысле — убить. После чего снова дает надежду, сама ищет встречи, ласкает, не способная отпустить человека, которого любит и ненавидит одновременно.

Егор здесь в каждой строчке. В каждом слове. Да, неидеальный, странный, местами невыносимый, но одновременно с этим — настоящий и поражающий своей искренностью. Ничего более откровенного и трогающего душу я не читала с детства. Иногда «глотать» текст было настолько больно и жутко, что я закрывала глаза ладонями. Ведь… наверное, мой мужчина действительно знает, о чем пишет.

Открываю файл на планшете и не отрываюсь от текста, пока варю кофе. В какой-то момент понимаю, что осушила чашку и даже не заметила этого. Обожгла небо.

Нового плаката на балконе напротив нет. Озеру в данный момент не до глупостей.

Иду на работу пешком, а сама читаю. Пару раз натыкаюсь на ветви деревьев и встречных прохожих. Спотыкаюсь о бордюры, двигаясь по маршруту на автопилоте.

«Девушка, осторожнее!» — кричат вслед, а мне все равно. Перед моими глазами откровение. Так много личного. Так много близкого каждому современному человеку. Боже, хороший мой, как же ты живешь, ежеминутно чувствуя вот это все.

Талантливые люди не могут писать острыми, как бритва, словами о самом важном, да так, что у читателя внутренности в тугой узел стягиваются, а затем, в конце дня, закрывать ноутбук и радоваться мелочам. Ложиться спать с беззаботной улыбкой на устах, и всю ночь видеть во сне радугу. До того, как их пальцы касаются клавиатуры, — они чувствуют то, о чем вскоре напишут; после того, как откладывают компьютер, они продолжают вариться в сюжете. Ад не оставляет их ни на минуту.

Им нужны поблажки.

Любить творческого человека непросто. Думаю, у многих просто не хватило бы ни сил, ни нервов. Но… возможно, оно того стоит? Закрываю глаза и представляю себе самый знакомый и любимый балкон, расположенный напротив моего. Наверное, Егор еще там, за стеной, собирается. Удалось ли сомкнуть глаза этой ночью? Егор сильный, такой же, как его Гриша, у которого своя дорога, своя собственная история, практически ничего общего не имеющая с историей самого Озера, но если для Гриши темы ревности и бесплодия настолько важны, что он творит все вот это… остается задаваться вопросом, что же пережил его создатель, когда любимая женщина забеременела от другого?

Мужчины не говорят о чувствах. С детства их учат, что эмоции — проявление слабости, исключительно женская прерогатива. С ранних лет мальчики учатся забивать в себе страдания, чтобы никто, не дай Боже, не заметил, что им не все равно. Но глубоко внутри, на том уровне, где спрятана душа, по-прежнему продолжают чувствовать.

Читаю в перерывах от работы и в конце рабочего дня за запертой дверью кабинета. Даже отменяю собеседование, чтобы не отвлекаться. Потом, завтра! А потом получаю сообщение от Егора: «Еду в роддом, результат готов».

Так быстро?! О нет! И радуюсь одновременно, и до дрожи напугана. Смотрю в зеркало — бледная, как снег. Почему-то казалось, на анализ уйдет неделя. Хотя бы сутки!

Хватаю куртку и вылетаю из бюро, несусь к метро, прижимая к груди планшет. Сердце колотится так сильно, что задыхаюсь. Сказывается бессонная ночь и кофе. Да, непременно дело в кофе. Надо было ограничиться двумя чашками.

Как на иголках. А вагоны, будто назло, едва ползут. И остановки уж слишком какие- то долгие…

Я должна быть там, когда он узнает правду. Мне необходимо увидеть его лицо в ту секунду, как его взгляд мазнет по странице с результатом, — тогда я пойму, как поступать дальше. Тогда я точно буду знать: отталкивать его или вцепиться намертво. Вне зависимости от того, что будет сказано в этом судьбоносном конверте.

В метро я рыдаю навзрыд, дочитывая концовку. И нет, вовсе не потому, что там нет хэппи-энда. Иногда книги для того и пишутся, чтобы закончиться плохо. Но «Ягненочек» — совершенно не тот случай.

Книга прекрасна даже без финальных нескольких страниц. Которые, кстати, как раз таки и вызывают недоумение и смазывают впечатление.

Регина написала: «Вероника, умоляю, заклинаю, любым способом заставь его дописать послесловие. Хотя бы пару предложений! Несколько слов. Они поменяют все. Пусть Гриша увидит другую девушку. Пусть он просто ее «увидит», тогда все изменится. Тогда эта книга порвет продажи».

Да, Грише необходимо понять, что существуют иные женщины, что ему необязательно даже ехать за тысячи километров, чтобы найти своего человека. Возможно, в квартире напротив живет та, что подарит ему новую цель. Лаской, нежностью, Боже… да одним своим присутствием побудит снова захотеть жить!

Спрашиваю в регистратуре, в какой палате лежит Ксения Озерская, после чего поднимаюсь на четвертый этаж. Разумеется, в саму палату меня не пускают, да я и не попрусь туда ни за какие коврижки! Между мной и отделением не менее двух дверей, что более чем устраивает. Благодаря тому, что практически все стены на этаже стеклянные, я прекрасно вижу происходящее в следующем коридоре, где ждут встречи родственники рожениц. Присаживаюсь на самую дальнюю лавочку, во все глаза смотрю на Егора. Он на две двери ближе к палате Ксюши. Сидит на такой же лавке, что и я, голову опустил, ждет.

Вместе с ним ждем.

Озлобленный идеалист, до чего же сложный мужчина.

Но мне кажется, каким-то непостижимым образом я начинаю понимать его.

Руки дрожат, меня трясет от того, что еще немного, и мы узнаем настоящую цену тому, что натворили.

Вдруг становится страшно. Хочется бежать, скрываться, прятаться, продлить агонию, точнее, мечту, что эта женщина родила сына не ему, а какому-то другому мужчине. Что еще немного, и у нее больше не останется причин портить нам жизнь.

Егор, родной, о чем же думаешь ты? На какой исход надеешься?

Я рада, что он не знает о моем присутствии. Не хочу сбивать его, навязывать свои страхи и надежды. Но если понадоблюсь… то тут я, в нескольких метрах. Готова поддерживать.

Проходит не менее получаса, прежде чем за еще одной стеклянной дверью происходит движение. Ксюша подходит к стеклу, катит перед собой тележку- кроватку с младенцем. Ребеночка отсюда не видно, но сама Ксюша выглядит взволнованной и возбужденной, и вместе с тем безумно уставшей. Волосы кажутся жидкими, связаны в простой хвостик за спиной, ни грамма косметики, а под глазами круги от недосыпа. Она в бесформенном халате, и по размеру живота кажется, что ребенка ей еще только предстоит родить, но все это не имеет никакого значения, как только я вижу, с какой лаской и любовью она смотрит на сына.

Вот бы однажды, когда-нибудь… и мне так же… быть уставшей, но довольной. Со своим малышом рядышком.

Я радуюсь за нее. Сердце сжимается от умиления, когда смотрю на Ксюшу в роли молодой мамы. От всей души желаю им крепкого здоровья. Очень надеюсь, что в материнстве эта женщина, наконец, найдет себя, ей больше не понадобится завоевывать десятки мужчин, чтобы чувствовать себя полноценной.

Она меня не замечает, смотрит исключительно на Егора. Окликает его, он вздрагивает, словно пробудившись ото сна, поднимается с лавки и подходит к прозрачной стене, разделяющей его и малыша с Ксюшей.

Он задорно улыбается, рассматривая мальчика, машет ему, говорит что-то, не разобрать с моего расстояния.

Если ребенок окажется его, и он этому обрадуется, я встану и уйду, и больше ни разу не заговорю с ним. Возможно, моя роль заключалась в том, чтобы не дать ему спятить за время ожидания. Моя совесть в этом плане чиста, потому что справилась с ней. Впиваюсь ногтями в ладони. Я ведь люблю его по-настоящему, и как бы сильно ни хотела находиться рядом, сделаю все, чтобы он был счастлив.

Главное — не умереть от разрыва сердца…

Ксюша светится от осознания собственной значимости. Малыша она оставляет в кроватке, а сама выходит к Егору. Он что-то говорит ей — по-видимому, поздравляет, после чего они обнимаются. По-дружески. Он треплет ее по макушке, посмеивается. Рад за нее. Может, мне хочется так думать, но сейчас передо мной Егор-хороший-Ксюшин-друг.

Она что-то ему рассказывает, жалуется, он смеется и одновременно с этим — жалеет ее. А потом к ним выходит женщина в белом костюме с бейджем и показывает конверт. Они оба в замешательстве, в первую секунду никто не решается протянуть руку за результатом.

Врач смеется, прячет его за спиной, и могу предположить, что говорит: может, не нужно?

Ксюша кивает и соглашается с ней, жестом просит уходить, но Егор отрицательно качает головой. Он не злится, но становится серьезнее. Просит отдать ему бумагу.

Не в силах справиться с эмоциями, я поднимаюсь и делаю несколько шагов в их направлении. Беспокоюсь, как бы меня не заметили, но ничего не могу поделать. Мне нужно увидеть его реакцию.

Ксюша обнимает его. Она такая маленькая ростом, оказывается. Прячет лицо у него на груди. Он ее тоже обнимает одной рукой, пока разворачивает конверт и пробегает глазами результат.

О Боже.

Он улыбается. Первая реакция, неконтролируемая эмоция, — улыбка. Искренняя. Он рад тому, что видит. Получил именно тот результат, на который рассчитывал. Без сюрпризов.

Я прижимаю ладони к стеклу. Касаюсь прохладной стены лбом. Позади шаги, в коридор заходят еще люди, голоса которых кажутся знакомыми, но я не могу отвести глаз от лица Егора.

Непонятно почему, но ни единой секунды не сомневаюсь — он не отец. И рад этому. Мужчина с диагнозом «бесплодие» радуется тому, что ребенок не его, чему может быть только одна причина. И толпящиеся позади люди называют ее вслух:

— Вероника? Привет! — удивляется Санни. — А что ты здесь делаешь?

Я быстро оглядываюсь: вся семья Санниковых в сборе. Взволнованная Леся, которая смотрит на меня, затаив дыхание, сам Коля с воспаленными глазами и бледными розовыми пятнами на лице, а также его родители.

Егор тоже замечает движение. Теперь он смотрит на нас, сдержанно улыбается и быстрым движением показывает мне большой палец. Кивает подождать его.

Вежливо со всеми здороваюсь и отступаю к выходу. Егор вновь дает знак — ждать. Он отстраняет от себя Ксюшу, подмигивает ей, произносит какие-то слова поддержки. Касается пальцем ее носа, кажется, просит держать его выше. Она сейчас расплачется, но послушно кивает. Он совсем на нее не злится, эта женщина больше не вызывает у него абсолютно никаких эмоций. Этот этап в его жизни закончился вместе с последней строчкой его потрясающей книги, но… дальше следует вовсе не смерть, а еще один этап. Новый. Если Гриша (зачеркнуто) Егор захочет, конечно, стать счастливым. Переход в будущее — это пара предложений, которые Озерскому только предстоит дописать.

Я тоже улыбаюсь, но почему-то сквозь слезы.

Напоследок Егор еще раз крепко обнимает Ксюшу, даже приподнимает ее от земли, прощается, машет младенцу за стеклом и направляется к нам.

Ксюша испуганно наблюдает за тем, как Егор сообщает ее родителям результат анализов, говорит, что он не отец, поэтому с этого момента снимает с себя любую ответственность за будущее этой женщины и ее потомства. Сообщает, что готов остаться в хороших отношениях, зла не держит, — именно так. Он считает себя стороной уязвленной, но великодушно простившей, сообщает это уверенно и четко, дабы ни у кого не осталось сомнений. Леся сцепляет пальцы, она впивается взглядом в свекра, и тревожность девушки невольно передается мне. Леся хорошо знает эту семью, у меня нет поводов не доверять ей. Санни просто в шоке, он то открывает рот, то закрывает. Не верит, что происходящее — правда.

Санников-старший багровеет от гнева, он рычит на весь коридор: «убью суку!» и бросается в сторону дочери, которая расторопно соскакивает с места, забегает за стеклянную дверь к малышу, которая защелкивается на замок. Снаружи открыть ее может только врач с помощью электронного ключа. Он орет:

— А ну вернись! Я лишу тебя наследства! Здоровьем клянусь, ни копейки больше не получишь! Доченька, называется! Позор на всю семью! Да я… — и так далее в том же роде.

— Спасай ее, Коля, — тихо командует Егор. Санни смотрит на него со злостью, обидой, непониманием, но мгновением позже кидается за отцом. У спортсмена достаточно сил защитить сестру от отца.

Мама Ксюши снова и снова перечитывает анализ, не веря своим глазам. Она не понимает, как такое может быть. Ксюша всем заморочила голову, только что на моих глазах у ангела отвалились крылья.

— Мне жаль. Извините, если что не так. Мой адвокат свяжется с Ксюшей в самое ближайшее время. Надеюсь, мы решим вопрос полюбовно. Квартиру я ей оставлю, знаю, сколько сил и времени она в нее вложила, но, разумеется, только в том случае, если Ксюша не станет препятствовать разводу, — бесстрастным голосом говорит бывшей теще Озерский. Забирает бумагу, медленно кивает Лесе с каким-то известным только им двоим смыслом, та отвечает согласием.

Затем направляется в мою сторону, берет за руку и тянет на себя так неожиданно, что едва удается устоять на ногах. Обнимает за плечи и ведет к лестнице, так как ни у кого из нас не осталось сил находиться на одном этаже с Санниковыми, даже в ожидании лифта.

Санников-старший орет такие страшные, неприятные слова, что даже мне становится жаль его дочь. Мой отец, конечно, тот еще козел, но таких грубостей я от него не слышала. Хотя довольно спорно, что лучше: забота и мат, или полное безразличие по всем направлениям?

Как бы там ни было, Ксюша теперь мать, ее нужно оставить в покое и дать возможность спокойно заниматься младенцем.

Молча спускаемся на первый этаж, идем к выходу, а затем на парковку. На полпути к машине Егор достает телефон и начинает кому-то звонить.

— Ничего, что я приехала? — спрашиваю.

— Не ожидал, но хорошо, что ты здесь, — кивает он. А затем в трубку: — Привет. Ага, у меня бумага. Теперь ход за тобой. Отлично, жду новостей. Спасибо, брат, — он заканчивает разговор, расправляет бумагу с ДНК-результатом на капоте машины, фотографирует и отправляет, по-видимому, своему адвокату. После чего говорит мне: — Матвеев слово дает, что до Нового года избавит меня от любых обязательств перед Ксюшей. Он хороший адвокат, не сомневаюсь, что так и будет, — и выглядит при этом довольным, но невероятно вымотавшимся. А еще… каким-то хитрым.

— Поздравляю, — скромно опускаю глаза. Что же он теперь мне скажет? Таким свободным, как сейчас, он еще ни разу не был с начала нашего знакомства. — Не верится, что все позади. Да? Столько страхов было, переживаний. Ты оказался прав в итоге.

— Еще не позади, — настроение у Егора приподнятое. — Мы домой или ты продолжаешь выпендриваться и делать вид, что давно забыла меня, и оказалась сегодня в роддоме совершенно случайно: там варят на первом этаже отличный кофе, и ты решила срезать через четвертый?

— Ох, — выдыхаю на его браваду. — Отличная отмазка, но, кажется, все-таки едем домой. Только при одном условии, — понимаю, что с него на этой неделе уже хватит, но боюсь упустить момент. Я все еще под диким впечатлением от «Ягненочка». Эта книга выпотрошила меня, вынула бедную, неподготовленную душу, нашинковала ее как следует, а затем так и бросила. Мне нужно, чтобы получившийся из моей души винегрет запихали обратно в мое же тело. Я обязана заставить его дописать роман.

— Это определенно точно лучше, чем все, что ты говорила мне с начала нашей ссоры. Внимательно слушаю, — он подходит ближе, смотрит на меня, выглядит уставшим. Обнимаю его легонько.

— Ты как себя чувствуешь? Может, хочешь побыть один после новости? Все же думаю, что в глубине души ты допускал, что малыш твой.

Он вздыхает:

— Я совсем не удивлен результату, Вероника. Никаких сюрпризов не произошло. Я… лгал тебе. На самом деле, я не могу иметь детей. И это не изменится. Мы сейчас поедем в наш район, а ты подумай, надо ли тебе это. Нужен ли я тебе такой. Бракованный. Нет, не спорь, молчи, — он прижимает палец к моим губам. — Потому что между нами все серьезнее некуда, и расходиться потом будет сложнее. Сразу скажу, не строй надежд — моя ситуация не операбельная. Мой врач категорически отказался браться. Можно найти посговорчивее за хорошие деньги, но огромный риск того, что сделают намного хуже. Сделают инвалидом. Я не стану испытывать судьбу. Это осознанное решение.

— Да знаю я уже, — делаю шаг навстречу и обнимаю крепче, глажу по спине. Рубашка на его груди влажная от слез его почти бывшей жены. — Может, тебе стоит задуматься о том, что тебя любят просто так, а не за какие-то конкретные качества: будь то деньги, внешность, секс или способность к размножению? Любят такого, какой ты есть, даже если косяков у тебя до ’опы.

Он тихо смеется. Мне тоже смешно. И очень уютно вот так с ним обниматься у всех на виду на улице. Теперь можно. Отныне нам все можно.

— Тогда выходи за меня, — ошарашивает Озерский.

Ого.

— Тебе, кажется, пока рано делать подобные громкие предложения… — бормочу, растерявшись.

— Пообещай тогда. Признаюсь — мне плевать на штамп, но меня слегка беспокоит, что раз тебе — нет, ты будешь продолжать искать чуваков посговорчивее. Я хочу застолбить место.

— Да ладно тебе, не переживай. В очередь народ особо не ломится.

— Ага, видел я тебя на пляже в Сочи в стрингах. Не очень-то хочется в ближайшие недели тратить время еще и на то, чтобы отпугивать от тебя кавалеров. Этой хватило.

— Ладно, Озер, считай, что застолбил, но я еще не озвучила условие. Приехала-то я не просто так. Нам нужно очень серьезно поговорить.

— О чем?

— О твоем «Ягненочке». Только что я дочитала рукопись и просто в бешенстве!

— Блин. Чувствуется подача сеструхи, — он закатывает глаза, слегка напрягается. Ощетинивается.

— Или ты дописываешь нормальную концовку, или… — я округляю глаза и пытаюсь быстро подобрать угрозу пострашнее, как он вновь перебивает меня:

— Да похрену. Давай допишу что-нибудь, чтобы вы обе от меня отстали, в конце концов! Сдалась вам эта концовка, она вообще не имеет большого значения. Сами бы скооперировались и доделали давно, раз такие умные!

Он будто бы ворчит, а я молчу, чтобы не спугнуть настрой. Пока он уставший, можно успевать веревки вить. Ему же во благо. Отчего-то мне кажется, что упущу момент, а завтра он передумает.

Мы забираемся в «Порше», он достает телефон и минут пять что-то печатает, иногда прерываясь, чтобы обдумать мысль или подобрать нужное слово. Смотрит при этом вдаль и одновременно перед собой. Ушел в себя, а я не мешаю. После этого Егор заводит двигатель и выруливает на дорогу. Некоторое время молчит, потом все же решает нарушить тишину первым. Я по-прежнему в легком шоке от напряжения последних суток и от того, что случилось в течение этого часа. Слушаю внимательно:

— Я обещаю, что буду стараться. Но… ты видела Санникова? Его канал яро поддерживает правящую партию не просто так, у мужика связей дохрена. Там все завязано на больших деньгах. Но… Веро, ты ничего не бойся, хорошо? Санников мгновенно вспыхивает, и так же легко отходит, со временем все образуется. Просто так они меня, конечно, в покое не оставят, поэтому… что бы ты обо мне ни узнала и что бы ни случилось, просто верь, что я хочу быть с тобой.

Киваю ему, наши пальцы переплетаются.

Через минуту сотовый пиликает о входящем письме от Регины Озерской: «Спасибо. Ты прелесть. Я действую».