Глава 12

— Мне не страшно! Мне не стра… А-а-а! Кто здесь! — Прижимаю ладонь к горящей щеке, хаотично подсвечивая себе обзор телефоном.

Фонарь освещает неровный строй деревьев, но тьма в глубине рощи живёт своей жизнью. И молчат кроны, и дышит тишина, и чудится, будто бы кто-то смотрит на меня из темноты, как голодающий на полный холодильник. Навязчивый взгляд этот следует за мной по пятам от самого дома.

Местные утверждают, что по ночам рядом с замком раздаются страшные крики, а утром отчётливо пахнет кровью. Всё то, что днём звучит как байка, в ночи щекочет воображение…

К замку ведёт подъём, с одной стороны ограждённый железными перилами, а с другой — каменной кладкой, над которой высится заросший кустами да елями склон. Вот здесь-то я, по всей видимости, и напоролась на ветку. А будучи на адреналине, поспешила придумать себе небылицы с клыками. Балда.

Смешно бояться сказок для туристов. Но и отсутствие внятной картинки, я не могу не принять во внимание. Если я чего-то не вижу, это ведь не гарантия, что в темноте ничего нет?

Хаматов, скотина. Всё из-за него!

Он, очевидно, из той породы людей, которые своей смертью не умирают. Видит бог, я придушу его первая!

В лунном свете роща особенно мрачна и безмолвна. Откуда-то набежали низкие тучи. Надкусанный диск освещает округу всё хуже, тени растут, удлиняются. Тянутся ко мне со всех сторон, как когти!

Взгляд тоже словно подступает. Скептицизм скептицизмом, но то и дело кошусь во тьму между деревьев.

Шерлок Холмс воссоздавал портрет убийцы по ряду мелочей. Моя же фантазия рисует куда больше. Пергаментная кожа, синюшный цвет лица — я хорошо усвоила шаблоны кинофильмов. А ещё то, что лучше напасть первой.

Кричать в темноту будет слишком нарочито, приходится внимательней прислушиваться. В кармане толстовки осталась головка чеснока. С попутчиком чего б не поделиться? Вот упырь охренеет, насколько я щедрая, когда получит им по мордасам!

Услышав поблизости шорох, вламываюсь в кусты.

Треск стоит на километр! Будь я на месте местной нежити, уже бы драпала. Но среди жухлой прошлогодней листвы сердито фыркает самый обычный ёж. Такая вот удачная мне выпала находка.

— Пойдём, дружочек. Вместе не так страшно, — приговариваю, осторожно подхватывая зверушку ладонью под живот.

При должной сноровке не уколоться — плёвое дело.

Телефон нести теперь не так удобно, но и пройти осталось всего ничего. Благодаря современной подсветке замок сияет как факел в ночи. Я ненадолго задерживаю взгляд на башнях. В одном из окон тускло мерцает свет: не фонарь и не факел, скорее свеча. Выбор комнаты меня коробит, но в то же время не удивляет. От дедушки чего-то такого и стоило ждать.

Внутренний двор замка мрачен и тих. Впрочем, к песням с плясками место не располагает. Если верить слухам, именно в этом колодце обитает зло, и раз в год из него вылетает душа господина. Правда, точный день я сейчас не вспомню. Вдруг сегодня?

Прищурив глаза, сжимаю крепче чеснок в кармане. Но ни немедленно, ни минуту спустя ничего из ряда вон не происходит.

Я встряхиваюсь, прогоняя из головы дурные мысли. От движения с кончика носа срывается капля, и я понимаю, что уже какое-то время стою под накрапывающим дождём. Ветер с севера гонит сюда тучи и грозовые молнии. Обратно теперь добраться будет непросто, что бы меня здесь ни ждало.

Поднявшись по каменным ступенькам, вхожу в замок. Внутри темно, но глазам достаточно света от бьющих почти безостановочно молний, чтобы разглядеть узкий коридор с золотистой полоской, мерцающей из-под дальней двери.

Вот она!

Комната, что даст ответ на мучивший меня вопрос! Я, наконец, узнаю, чем распугивает женихов мой дедушка.

Моя рука толкает дверь раньше, чем я успеваю решить, готова ли узреть жуткую правду.

Что ж…

Это действительно жутко. Жутко смешно и абсурдно. Настолько, насколько нелепыми могут быть два мужских туловища, дрыхнущих в неудобных гробах.

И вот этого испугался Дулин?!

Ради этого я натерпелась столько страха?!

Максимум, что угрожает Хаматову — затёкшие ноги, которые ввиду длины не уместились внутри и теперь свисают на пол по обе стороны от деревянной конструкции.

Ох, в каком же я бешенстве!

Мужчинам явно не хватило выдумки. Легли, заснули — вот и весь перформанс.

Это что ещё за испытание только ради галочки?

Нет уж.

Приличные пугалки не стоят обитые бархатом, с мягкой подушкой. Они врываются в комнату с воем и грохотом. У них в арсенале когти и зубы, в такие лапы должно быть страшно попасться. Они так напугают, что будет не стыдно внукам рассказывать.

Стопка выпитой цуйки активно меня подбивает показать этим неженкам настоящий фильм ужасов. Чтоб впредь по семь раз думали, прежде чем рисковать!

С кровожадной улыбкой я задуваю все горящие в подсвечниках свечи, кроме одной. Её света должно хватить, чтоб видеть, но не больше, чем нужно показать.

Тихонько покидаю комнату. Не здесь, так где-то поблизости должен найтись реквизит.

Костюмы бывших обитателей заперты за стеклом. В доспехах я быстрее дух испущу, если вообще с места сдвинусь. Всё не то!

С досадой рыщу по замку в поисках «того самого», при виде чего Хаматов вовек не захочет геройствовать.

На помощь неожиданно приходит мгновение полной темноты. Я обо что-то спотыкаюсь, едва не роняю ежа… А потом во время молнии на полу вижу прекрасное — шкуру настоящего бурого медведя!

С клыками на оскаленной морде!

С когтями на лапах!

Вот это я понимаю — не стыдно в штаны наложить!

Как драгоценный наряд накидываю на себя меховую «мантию». Чтобы нигде не сползало, подвязываю его под подбородком и в талии шнурками, выдернутыми из толстовки. Иду, а когти с задних лап скребут по деревянному полу.

Ух, до мурашек!

Чинно возвращаемся с ежом в опочивальню.

Соколики, словно предчувствуя беду, спят неспокойно, хоть и витает в воздухе крепкий сивушный дух.

Глядя на них почти что с умилением, тихонько присаживаюсь на скамью у стены, устраиваю ёжика на коленях и принимаюсь продумывать детали пробуждения. Оно должно быть достаточно экстравагантным, но не слишком. Чтобы эти любители экстрима лишь слегка перепугались, а не вломили мне с наскока канделябром в лоб.

Гроза решает меня не дожидаться. Пока я интенсивно шевелю мозгами, невиданный по силе грохот сотрясает здание. Слепящие молнии сверкают за окнами, яркие аж до рези в глазах!

Видно, сохранили соколики природное чутьё, вопреки пьянству.

Пока Хаматов тупит, удивлённо разглядывая незнакомый потолок, дедушка неповоротливо садится в гробу.

— Кто здесь? — рычит он утробно, озираясь в свете единственной свечи.

Разглядев же меня, крупно вздрагивает и торопливо осеняет себя крестным знаменем.

— Эй? — Взволнованно дёргает он за рукав Хаматова. — Ты тоже это видишь? Или всё… белочка?! Добралась-таки до меня…

Войдя в образ, поднимаюсь со стула, голова опущена, пол царапают задние лапы. Скрежет стоит поистине впечатляющий.

Соколики затихают.

Дедушка, не разжимая пальцев, смотрит на Хаматова. Хаматов тоже садится, таращится прямо.

Тишина. Мы все замираем.

Проходит минута. Я отмечаю, что выдержки боссу не занимать. Не всякий Шварценеггер способен так грозно молчать.

А дальше всё развивается вообще не плану! Когда его взгляд падает на тяжёлый подсвечник.

И я понимаю, что нужно бежать…