Глава 5

Шаги неожиданно остановились, а затем послышались в другом направлении. Я выдохнула. Показалось, что слишком громко. Лишь когда за ширмой послышалось глубокое, размеренное дыхание Булата, я смогла наконец разжать руки, которые сцепила на одеяле, и расслабить тело. Сон пришел внезапно, тяжелый и липкий. Мне снился отец, его бледное лицо на больничной подушке, а потом всё затянуло едким дымом, и я начала задыхаться. Я очнулась от странного ощущения тяжести и жара. Сначала подумала, что это продолжение кошмара, но реальность оказалась куда более пугающей. В гардеробной было темно, но я кожей чувствовала – я не одна. Софа прогнулась под чьим-то весом. Прямо над моим лицом я услышала прерывистое, горячее дыхание. От него пахло тем самым горьким ароматом и чем-то неуловимо опасным. Я замерла, боясь даже вздохнуть. Глаза постепенно привыкли к полумраку. Над телом, нависая на локтях, находился Булат. Его лицо было совсем близко, в нескольких сантиметрах. Его взгляд, обычно острый как лезвие, сейчас казался затуманенным, почти лихорадочным. Его рука, большая и тяжелая, медленно легла мне на шею. Большой палец коснулся пульсирующей жилки под челюстью. Сердце зашлось в бешеном ритме, ударяясь о ребра, как пойманная птица. – Твой запах… – его голос был тихим шепотом, вибрирующим прямо у моего уха. – Почему от тебя пахнет дождем и страхом, а не дорогим дерьмом, которым обливаются женщины Касымова? Он не ждал ответа. Его рука двинулась выше, кончики пальцев скользнули по моей скуле, очертили контур губ. Я почувствовала грубую кожу его ладони и вздрогнула. – Хорошая игра. Очень убедительная. Он вдруг навалился сильнее, прижимая меня всем своим весом к жесткой поверхности софы. Я почувствовала крепость его мышц, жар, исходящий от его тела через ткань платья. Это было так неправильно, так греховно. В моей голове билась одна мысль: «Никах. Совсем скоро мой никах». Но сейчас этот никах казался чем-то призрачным, из другой, нереальной жизни, в которую мне никогда не дадут вернуться. – Уходи…те, – выдохнула я, пытаясь оттолкнуть его, но мои руки утонули в ткани его рубашки. Булат перехватил мои запястья одной рукой и прижал их к подушке над моей головой. Другой рукой он начал медленно вести по линии плеча, сминая воротник моего платья. Его движения были не агрессивными, а какими-то изучающими, почти жадными. – Я смотрю на тебя и хочу увидеть врага, – проговорил он, уткнувшись носом в изгиб моей шеи. – Хочу почувствовать ненависть, которая сжигала меня годами. А чувствую… Он резко замолчал и прикусил кожу на моей шее. Не до крови, но так, что я невольно вскрикнула, выгнувшись в его руках. – Что вы делаете? – голос сорвался на хрип. – Пожалуйста… не следует. Вы… не можете так поступать. Вы… уничтожите мою репутацию. Во мне все еще теплилась надежда, что все обратимо. Я верила, что вернусь домой и никто ничего не заметит. – Она уже уничтожена, – вынес он вердикт и посмотрел прямо мне в глаза. В этой темноте его зрачки расширились, поглотив радужку. – С той секунды, как тебя привезли мне. Он отпустил мои руки, но не оставил меня в покое. Вместо этого его ладонь скользнула по моей груди, заставляя меня задохнуться от стыда и шока. Он меня рассматривал. Каждый миллиметр моего лица рассматривал, будто пытаясь высмотреть там что-то, что даст ему ответ. В этом полумраке, среди запаха дров и его близости, я вдруг поняла – он сомневается. Этот железный человек, ведомый жаждой крови, начинает сомневаться. И эта его неуверенность была опаснее любой ярости. Вдруг он резко отстранился Встал, тяжело дыша, и рывком задернул портьеру, отрезая меня от света и своего присутствия. – Завтра утром придет техника, – его голос за шторой снова стал ледяным. – Мы поедем в город. Там всё и решится. А пока… спи. Я осталась лежать в темноте, сжимая в руках плед. Всё мое тело горело там, где он прикасался ко мне. Я знала, что должна чувствовать только омерзение, но вместо этого в груди разливалась странная, пугающая дрожь. Утром наступила тишина. Дождь прекратился. Я распахнула веки и надежда просочилась в кровь, забурлив в венах. Приведя себя в порядок и заправив софу, я нерешительно вышла в основную комнату. Булата там не было, но дверь в коридор была приоткрыта. Спустившись на первый этаж, я нашла его в столовой. В центре на деревянной доске лежал разломанный руками горячий чурек – пышная домашняя лепешка с хрустящей корочкой, от которой всё еще поднимался пар. Рядом на блюде белели ломтики соленого овечьего сыра и волокнистого сулугуни. В небольших пиалах густел золотистый горный мед. Тут же стояла глубокая тарелка с каймаком – густыми, почти твердыми домашними сливками, в которые так вкусно было макать обжигающий хлеб. Воздух был пропитан терпким запахом крепкого черного чая с чабрецом, который Булат разливал в тонкие стеклянные стаканы-армуды, и ароматом яичницы с помидорами и кинзой, приготовленной на топленом масле. – Садись. Ешь, – коротко бросил он, не поднимая на меня взгляда. Я присела на край стула, чувствуя себя максимально неуютно. Тишина за столом давила. Я видела, как он медленно помешивает сахар в стакане, и его движения были какими-то механическими. – Дороги расчищают, – наконец произнес он, взглянув на меня. – К обеду техника пробьет основной затор. – Значит… я смогу уехать? – мой голос дрогнул от надежды. – Вы отвезете меня к отцу? К маме? Булат замер с ложкой в руке. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, и я невольно покраснела, вспомнив ночь. В его глазах больше не было той неприкрытой ярости, скорее – мучительное раздумье. – Если ты та, за кого себя выдаешь… я отвезу тебя сам. И сделаю всё, чтобы твоя репутация не пострадала больше, чем это уже произошло. Я едва не расплакалась от облегчения. Он верит. Наконец-то он начал верить! Я потянулась к чашке, чувствуя, как с плеч спадает огромная плита. – Спасибо, – прошептала я. – Вы не пожалеете о милосердии. Мой отец… он правда хороший человек. В этот момент снаружи послышался шум двигателя, а затем – громкий топот сапог в прихожей. Дверь в столовую распахнулась без стука. Вошел тот самый грубый мужчина, который похищал меня. Он был весь в грязи, тяжело дышал, а в руке сжимал плотный конверт. – Булат Каримович! – выдохнул он. – Вот. Мужчина протянул какую-то карточку. Булат резко встал, отодвинув стул со скрежетом. Он выхватил карточку и посмотрел на нее, а я так и замерла, не донеся кусок лепешки до рта. Сердце кольнуло дурным предчувствием. Его лицо, еще минуту назад казавшееся почти человечным, на глазах превращалось в каменную маску. Челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. – Что там? – тихо спросила я, хотя мой внутренний голос уже кричал: «Беги!». Булат не ответил. Он лишь развернулся и медленно, очень медленно положил бумагу на стол, толкнув в мою сторону. – Посмотри, – его голос стал ледяным, таким же, как в первую минуту нашего знакомства. Я опустила взгляд на снимок, и пол ушел у меня из-под ног. На фото была я. То же самое платье, в котором я была на благотворительном вечере в университете полгода назад. Но на оригинальном фото рядом со мной стояла Аминат и наш декан. Здесь же… декан исчез, а вместо него меня за плечо обнимал Касымов, и я улыбалась ему так искренне, будто он действительно был моим отцом.