Глава 25. Мама...

Кира прикрывает мне рот рукой, прижав к своей груди, и шепчет на ухо так загнанно, что я еле разбираю слова через череду рваных вздохов — тихо, тихо...

Она, как и я запыхалась. Дышит тяжело, прерывисто, и я чувствую, как под её ладонью мои губы дрожат, потому что адреналин всё ещё гуляет по крови, разнося по телу противную дрожь, от которой не получается избавиться. Ведь мне до трясучки страшно. Но мы смогли убежать. Мы смогли.

Мы петляли по улице и в одной подворотне нам очень сильно повезло. Чёрный выход в каком-то кафе оказался открыт, и мы заскочили туда, захлопнув дверь за собой. Спрятались в кладовке за высокими стеллажами, забитыми коробками и ещё чем-то, что я даже не успела разглядеть, потому что было не до того.

Сейчас, когда адреналин немного схлынул и я, осмотревшись начала понимать, что это кафе для оборотней. В кладовке горы вяленого мяса, разложенного на стеллажах, и по одной из стен стоят в ряд холодильники со свежими вырезками. Запах здесь стоит такой, что меня подташнивает, хотя, может, тошнота не от запаха, а от страха.

Дверь сюда была открыта, и сейчас мимо неё ходят туда-сюда люди. Я слышу шаги, голоса, кто-то смеётся, кто-то перекрикивается, гремит посудой, и каждый звук отдаётся в висках пульсирующей болью, боюсь, что сейчас дверь распахнётся и нас увидят.

— Кира, — шепчу, чувствуя, как пересохло в горле, так что слова приходится выдавливать из себя, — нам нужно написать Тиму и Гасу.

Она достаёт телефон, снимает блокировку и тихо выругивается сквозь зубы и показывает мне экран. Связи нет. Я достаю свой и вижу то же самое. Ноль. Пустота. Ни одной полоски.

Чёрт. Чёрт.

Чёрт!

По кухне снуют люди туда-сюда, и я слышу, как кто-то проходит совсем рядом с дверью, буквально в паре шагов. Зажимаю рот рукой, потому что боюсь, что даже дыхание нас выдаст. Сердце колотится где-то в горле и кажется, что его стук слышен за дверью, что сейчас сюда ворвутся, схватят нас, и всё.

Но шаги удаляются. Выдыхаю. Тихо, осторожно, боясь сделать лишнее движение.

— Что будем делать? — шепчу я, глядя на Киру, и в её глазах вижу то же, что чувствую сама. Страх. Отчаяние. И злость. Много злости, потому что ситуация идиотская, и мы в ней оказались не по своей воле.

— Ждать, — так же тихо отвечает она, прижимаясь спиной к стеллажу и закрывая глаза на секунду. — Может, разойдутся и мы сможем выйти.

Я киваю, и тоже прижимаюсь к холодному металлу, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Мы сидим так минут двадцать. Может, больше. Я потеряла счёт времени, но мы смогли отдышатся и передохнуть.

И вот наконец нам везёт. У персонала общий сбор. Я слышу, как кто-то громко объявляет, что все должны подойти в кабинет через пять минут, и по кухне начинается движение, шаги, голоса, и постепенно всё стихает.

Кира выглядывает из-за стеллажа всматривается в пустой коридор, а потом кивает мне.

— Выходим.

Мы выскальзываем из помещения, стараясь двигаться бесшумно, и через чёрный ход выбираемся на улицу. Солнце светит ярко и стало совсем тепло. Пока мы носились погода разгулялась.

— Давай куртки тут оставим, — смотрю на Киру и стягиваю с себя свою, комкая её в руках и запихиваю в мусорный бак.

На нас спортивные костюмы, и так мы проще смешаемся с толпой. Не будем привлекать внимания. Все же, моя белая куртка и розовая Киры привлекают много внимания и нас запомнили сто процентов.

— Блин... — Кира смотрит на свою куртку, потом на меня, потом на мусорный бак, рядом с которым мы стоим. — Ладно, вариантов всё равно нет.

Она стягивает куртку и комкает её так же, как я заталкивает в бак, стараясь, чтобы они упали поглубже, не маячили сверху. Потом выглядываем из подворотни. Вроде бы всё тихо. Никто по сторонам не оглядывается.

Накинув капюшоны поплотнее, так чтобы прикрывали лица, мы с Кирой пошли в сторону больницы. Тут оставалось совсем немного. Главное — дойти. Там же Барсов своих людей поставил, и они вряд ли пропустят Виктора или кого-то из его людей.

Кира достаёт телефон и набирает Агастуса.

Не проходит и двух гудков, как трубку берут. Я не слышу его голос, вижу только, как лицо Киры меняется, расслабляется чуть-чуть, хотя напряжение всё ещё держит её плечи.

— Да, с нами всё в порядке... — говорит она, и я выдыхаю, потому что слышу это — Нет... Громов, мы просто спрятались в одном кафе, там сеть не ловила. На улице кто-то заорал, что Соня в розыске, и за нами погнались ещё и прохожие. —Эти слова режут слух. Люди, которые готовы за деньги продать кого угодно. Даже не зная, правда всё то, что про меня говорят, или ложь.

— Тут осталось чуть-чуть, а там Соня проведёт, куда нужно, — продолжает Кира, бросив на меня быстрый взгляд. — Что ты сказал...

Девушка резко отрубает трубку, и я вижу, как по её щекам расползается румянец. Яркий, почти пунцовый, и от этого мне даже становится немного легче, потому что если она краснеет, значит, Гас сказал что-то такое... личное. Значит, у них там тоже всё налаживается.

— Они далеко? — спрашиваю я, потому что нужно знать, сколько нам ещё держаться.

— Нет, они уже выруливают на эту улицу.

Я киваю. Загорается зелёный свет. Мы наступаем на дорогу, делаем первые шаги по переходу, и в этот момент раздаётся оглушительный треск.

Треск стекла.

Я смотрю на здание больницы перед собой и вижу, как все её стёкла покрываются трещинами. Одновременно. Словно кто-то ударил по огромному невидимому барабану, и звук этой волной прошёл сквозь каждое окно, разбивая их в хрупкую паутину.

А затем они начинают сыпаться. Я замираю и не верю в то, что происходит… Это же больница, в которой лежит моя мама.

Вырываю руку из хватки Киры, которая тянет меня обратно, и несусь туда. Ноги несут сами. Я даже не думаю. Не соображаю, просто бегу, потому что внутри всё оборвалось и полетело в какую-то чёрную бездну, из которой не выбраться.

Она кричит мне вслед, а затем я слышу, как она бежит следом за мной, хотя кажется, что невозможно слышать её шаги, ведь повсюду паника, люди кричат, кто-то падает, кто-то просто замер на месте, не понимая, что происходит.

Я подбегаю к больнице и вижу толпу. Все выбегают на улицу, сталкиваются друг с другом, кричат, плачут, и в этом хаосе я не могу ничего разобрать.

А ещё в этот момент из дверей выходит Барсов. И у него на руках моя мама.

Возможно, мне кажется. Возможно, это просто игра воображения, потому что я так хочу её увидеть, так хочу, чтобы она очнулась, что мозг рисует картинки, которых нет. Но я чётко вижу, что она своими руками обнимает его за шею.

Потому, что руки шевелятся. Медленно и слабо… но шевелятся. И из-за его плеча видно её голову, и то, как она пытается осмотреться, поворачивая лицо в сторону, щурясь от яркого солнца.

— Мама... — шепчу я, и голос срывается, потому что слёзы душат, давят изнутри, и я не могу сделать вдох.

— А вот и ты. Я знал, что поймаю тебя тут!

Хватка смыкается на руке настолько крепкая и болезненная, что простреливает болью в позвоночник, когда он дёргает меня на себя. От рывка тошнить начинает, но я борюсь с этим и заглядываю в глаза своему страху.

Виктор.