Глава 30. Красавица

Я обернулась так резко, что шея хрустнула, и этот звук показался мне оглушительным в повисшей тишине. Смотрела на него и не могла пошевелиться, потому что слова, которые он только что произнёс, врезались в моё сознание как раскалённые иглы, прожигая дыры в том, что я считала правдой все эти годы.

Настоящий отец?

У меня зашумело в ушах. Гулко. Оглушительно, так что я перестала слышать всё остальное. Только эти слова бились в голове, и заполняли собой всё пространство моих мыслей. О чём он говорит? О ком?

— О чём вы говорите? — хмуро произнёс Айтал. Вопрос заставил меня вздрогнуть и вернуться в реальность. — Представьтесь, пожалуйста.

— Барсов Демид, — мужчина сделал несколько шагов вперёд, и я увидела, как он смотрит на меня. Тепло. С такой нежностью, от которой у меня внутри всё переворачивалось, хотя я даже не понимала почему. — Мать Сони является миротворцем, и, как правило, у них всегда два истинных: человек и оборотень.

Он сделал паузу, обводя взглядом присутствующих, и я заметила, как некоторые из них напряглись, словно уже догадывались, что сейчас услышат.

— В молодости я встретил Симу, — продолжил Барсов. Голос его дрогнул, хотя было видно, что он из последних сил пытался держать себя в руках. — И мы оказались истинными. Обменялись метками, должны были пожениться. Я подал рапорт, чтобы уйти из отряда Карателей. Глава отправил меня на последнее задание в Тайгу. Ловить диких.

Он замолчал, сжав кулаки, и я увидела, как на его скулах заходили желваки.

— Их оказалось слишком много, и я пострадал. В себя пришёл в доме незнакомых мне людей, и моя метка... исчезла. Как я понял, эта женщина была из слабой ветви арбитров. У нее на шее я видел печать. Но из какого рода я не нашел. Липовыми были все документы. Когда добрался до города, моя невеста даже приблизиться ко мне не могла.

Я слушала и чувствовала, как по коже бегут мурашки. Холодные. Колючие. Они рассыпались по спине, по рукам, проникая под кожу, а оттуда в самое сердце.

— Герц использовал метку и мог влиять на неё, — голос Барсова стал жёстче, в нём появились нотки такой боли, что у меня перехватило дыхание. — Если мы сближались физически, она испытывала боль. Артефакт гадёныш спрятал. С помощью её силы он пробил себе дорогу в будущее, а на меня наложил запрет. И глава... подчинился. Мы могли только переписываться, и то не часто, ведь он влиял и почти не выпускал её из поля зрения.

Он перевёл дыхание, и я заметила, как дрожит его рука.

— Всё осложнилось слишком быстро, когда у них родилась дочь, — тихо добавил он, и эти слова упали в тишину, как камни в воду.

Дочь.

Он говорит обо мне.

— Я пытался связаться с арбитрами. Но у су... у Герца было много связей и единомышленников. В том числе и среди семьи Громовых. За связь и встречи отвечал Игнат Громов, и он передал всё Герцу. И как итог… связь оборвалась. А моя истинная приказала мне с помощью дара больше не лезть. Я не мог ослушаться, ведь дар в ней был очень сильным. Я такой силы среди миротворцев не встречал никогда.

Он замолчал, и в этой тишине я отчетливо слышала, как бьётся моё сердце.

— Я знаю, что она посылала мне анонимно письма о целях мужа, — добавил он тихо. — Предупреждала о тех, кого тот собирался убить.

От рассказа у меня руки заледенели, стали холодными, как лёд, хотя в комнате было тепло. Моя мама терпела этого ублюдка так долго, не имея возможности ему противостоять... Это было до тошноты противно. До дрожи. До желания закричать, завыть, разорвать кого-нибудь голыми руками.

Она жила с ним. Каждый день видела мерзкое лицо перед собой. Каждую ночь ложилась с ним в постель. Знала, что где-то есть настоящий истинный, но не могла даже приблизиться к нему, потому что это причиняло боль.

Боже. Как она это выдерживала?

— Я продолжал работать, ведь у Герца были длинные руки и кровожадный извращенный ум. А она, зная кому грозит опасность хотела их спасти, — снова заговорил Барсов. Я заставляла себя слушать, хотя каждое слово отдавалось в груди острой болью. — И на одном из заданий, у изгнанника, я нашёл кольцо с отпечатком души. Такое могло снять влияние миротворца. Я смог наконец связаться с Симой.

— В то время они часто ругались потому, что она уже не выдерживала его жестокости и к тому же нашла артефакт подмены истинности. Ей было запрещено заходить туда, где он хранился, и брать его в руки. Я сам его выкрал. И в тот вечер, когда случилась авария она ехала ко мне. Написала мне смс, что сказала ему, что едет покататься по городу. Но с ней навязалась мать Герца. Чтобы не вызывать подозрений, она взяла её с собой.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Это она спровоцировала аварию, — выдохнул Барсов, и в этом выдохе было столько боли, что, казалось, стены не выдержат. Стены моей выдержки уже не выдерживали. Крошились. — Я ехал прямо за ней и всё видел. Всё. Как машину выносит на встречку и она переворачивается... Я забрал Симу. Но она умирала. И я не рискнул перенести метку. Побоялся, что не выдержит. — Он сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— В больнице артефакт не сработал, — продолжил он глухо. — Врач сказал, что её искра погасла. Шансов нет. К тому времени Герц похоронил её по старым связям и фальшивым документам.

Я сидела и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Они катились одна за другой, и я не могла их остановить. Потому что это было слишком. Слишком много боли. Слишком много несправедливости. Слишком много лет, прожитых во лжи.

— Вы сказали, что она пригрозила разводом, это мы поняли, — голос Айтала прозвучал тихо, но в нём чувствовалось напряжение. — А что дочь не его? Откуда данные?

— Сима сказала мне это, когда пришла в себя, — ответил он тихо. — Герц... как бы помягче сказать... — Барсов перевёл взгляд на меня, и в глубине было столько странной нежности от которой моё сердце разрывалось. Он замолчал, явно подбирая слова, и я увидела, как он смутился. Взрослый мужчина, прошедший огонь и воду, и смутился. — В общем, как оказалось, он упал с дерева на железный забор то ли в юности, то ли раньше. И мужского органа у него почти не осталось.

Мужчины за столом болезненно поморщились. Кто-то даже дёрнулся, словно представил себя на его месте. А во мне вспорхнули бабочки.

Они затрепетали где-то в груди, разнося по телу тепло, которое я не могла объяснить. Он не мой отец. Этот ублюдок, который мучил маму и продал меня Виктору. Лгал мне всю жизнь. Он. Не. Мой. Отец.

Тогда кто? Я бросила взгляд на Барсова. Он смотрел на меня в ответ и на его лице появилась грустная улыбка. Он кивнул.

В носу защипало так сильно, что я не смогла сдержаться. Всхлипнула. Громко, навзрыд, и уткнулась Тиму в плечо, чтобы никто не видел моих слёз. Чтобы никто не видел, как я разваливаюсь на части, собираюсь заново и снова разваливаюсь.

Так больно.

Так больно узнать, что всю жизнь испортил этот мерзкий подонок. И бабушка... я ведь любила её. Она была добра ко мне, и так зло отнеслась к моей матери. Лишила её счастья, чтобы своему сыну протоптать дорожку в лучшую жизнь. Она чуть не убила маму. А возможно, и ко мне добра была только чтобы в доверие втереться и получить актив, послушный в будущем.

Тим обнял меня, прижимая к себе рукой поглаживая по спине и шепча успокаивающие слова в висок.

— Почему в зале нет этого мерзавца?! — рявкнул неожиданно мужчина, который молчал до этого.

Я подняла голову и посмотрела на него. Он выглядел чуть моложе Тимофея. Коротко стриженый, со шрамом, переходящим от шеи до нижней губы. Три полосы, как от царапин когтями. Глаза горели такой яростью, что мне стало не по себе.

— Руслан, тише, — отрезал Арман, и в его голосе прозвучала сталь.

— Дело в том, что мы приехали за ним, — спокойно проговорил Демид, и я снова посмотрела на… своего... отца. — Но он, увидев нас, попытался выпрыгнуть из окна. И очень неудачно упал.

На лицах присутствующих ярко читалось неверие, но все молчали.

— Документы, я надеюсь, съесть не успел? — закатил глаза Тим и зло оскалился.

— Не видел в ошмётках кусков бумаги, — в тон ему ответил Барсов.

— Я даже не могу представить, на что можно было так упасть, чтобы так разметало, — тихо проговорил мне Тимофей, склонившись к уху. — Наверное, около особняка нужно убрать фонтанчик. Опасное украшение.

От этих слов мне даже немного лучше стало. Теплее. Потому что он был рядом и мы вместе. Даже в этом аду он находил способ меня поддержать.

— Итак, — голос Агастуса прозвучал громко. Властно. Заставляя всех замолчать и обратить внимание на него. — Виктор, вы признали себя виновным. И для вас есть два пути. — Он сделал паузу, и я увидела, как Виктор побледнел. Сильнее, чем был. До серого, до пепельного оттенка.

— Первый, это бой в кругу с Тимофеем, — продолжил Агастус, игнорируя взгляды Тима и Демида, которые говорили о том, что если случится чудо и он победит, то всё равно долго не проживёт. — Выиграете и сможете уйти беспрепятственно. Второй, это изгнание по древнему обычаю оборотней. Вам удалят когти и клыки.

На этих словах Виктор побелел окончательно. Так, что, кажется, даже губы потеряли цвет. Наследник севера, Бьёрн, оскалился и зарычал со злорадством, что мне даже стало страшно:

— Давай же, Виктор, выбирай, чего ты хочешь.

Виктор сглотнул. Я видела, как дёрнулся его кадык, напряглись мышцы на шее и он сжал кулаки, а потом разжал. Опустил глаза.

***

Меня на бой не пустили. Отправили к Кире, сказав, что там безопасно, я буду под присмотром. Мне в положени нервничать нельзя и нельзя рисковать.

Слова Тима о том, что мне не о чем переживать звучали в ушах. Но они не могли заткнуть ту тревогу, которая разрасталась внутри, захватывая всё новые территории, пока не заполнила меня целиком.

Но даже несмотря на то, что меня увели подальше, я всё равно прилепилась к окну, которое выходило во двор. Пусть и видела только чужие спины и мелькающие силуэты. Я старалась хоть как-то извернуться, поймать взглядом хоть что-то, что сказало бы мне, что там происходит. Что с ним.

Кира подошла ко мне, обняла за плечи и мягко отстранила от окна.

В душе у меня, конечно, был полный раздрай. Всё смешалось: страх за Тима, боль от того, что я узнала об отце, обрывки мыслей о маме, о Викторе, о будущем. Калейдоскоп, в котором ничего нельзя было разобрать.

— Ты веришь в своего мужчину? — Кира смотрела мне в глаза, и её пальцы жёстко впились в мои плечи, причиняя немного боли, но я понимала, что она это делает только чтобы вернуть меня. Заземлить немного. Вытащить из того водоворота, в котором я тонула.

— Да, — выдохнула, чувствуя, как голос дрожит. — Верю... Но я так боюсь, что ему будет больно. Что он пострадает из-за меня, понимаешь?

Кира на это выдохнула и спустила свои руки к моим ладоням, перехватила их, отводя от окна в глубь комнаты.

— Твой мужчина — оборотень. На нём всё заживёт. Это, конечно, не повод не беспокоиться о его ранениях, но он у тебя сильный. Ты не видела, как он тогда напал на Виктора. А я видела. И поверь мне… зрелище было страшное. У этого подонка даже шанса не будет сейчас, потому что твой Тим бьётся за тебя. И у него есть цель.

— У Виктора тоже есть цель, — возразила, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой мысли. — Он хочет выжить. А ты знаешь, как сильно бьются те, кто хочет жить? Из последних сил...

— Виктор же слабак и трус. Ему с Тимом не тягаться.

Она разжала пальцы и повела меня в глубь комнаты, усадила на диван, сунула в руки чашку с чаем, которую я даже не заметила, как она успела налить. Тёплая керамика обожгла ладони, но я не чувствовала этого, потому что всё внимание было сосредоточено на том, что происходило там. За стенами этого дома.

Кира села рядом, обняла за плечи, и её молчаливая поддержка была очень кстати. Потому что в душе я всё равно не успокоилась. Информация рвала голову на части, не давая собраться мыслям воедино.

Мой отец — Демид Барсов.

Оборотень. Медведь.

А тот подонок, который вырастил меня и называл себя моим отцом все эти годы теперь мёртв. Разбился, выпрыгивая из окна, когда за ним пришли. Или не разбился, а помогли… Какая теперь разница? Люди, которые представляли угрозу для моей и маминой жизни теперь превратились в ничто.

И пора бы выдохнуть.

Пора бы поверить, что всё закончилось.

Вот только остался последний барьер между нами и счастьем. Виктор.

С одной стороны, я не желала ему смерти. Странно, было желать кому-то смерти в принципе. Даже после всего.

Может, потому что во мне говорила та самая искра миротворца, которая не приемлет насилия. А может, просто устала ненавидеть.

Но, с другой стороны, понимала: если бы он выбрал изгнание, а не бой, то мог бы потом вернуться. Он умеет хорошо врать, у него есть связи. Он, возможно, нашёл бы союзников, таких же, как он сам. Озлобленных. Жадных. Готовых на всё. И тогда он был бы очень опасен. Особенно если бы решил нам отомстить когда мы этого не ждали.

Хотя Тимофей, может быть, и ожидал бы. Но невозможно жить в постоянном ожидании и страхе. Когда-нибудь мы бы расслабились. И возможно, он бы напал.

К тому же...

Я погладила себя по низу живота. Сегодня утром, одеваясь, я заметила, что у меня появился совсем крошечный животик. Ещё практически незаметный, но он выпирал, округлялся, и сейчас, когда я положила на него руку, моя беременность стала более ощутимой. Более реальной.

Я не имела права рисковать. Ни своей жизнью, ни жизнью этого маленького существа внутри меня.

Мы просидели с Кирой какое-то время. Не знаю, сколько именно. Время потеряло смысл, растянулось, как резина, и в этом вязком ожидании было невозможно ориентироваться.

А потом мы услышали грохот. Глухой и тяжёлый, он донёсся со двора. Я подскочила с дивана так резко, что чашка вылетела из рук и разбилась о пол, разбрызгивая тёплый чай по паркету. Но мне было всё равно. Я подбежала к окну, распахнула шторы, вглядываясь в темноту за стеклом.

Но люди уже начали расходиться. Все заходили в дом, и с этой стороны было вообще не видно, что там могло произойти. Только тени, только мелькающие фигуры и смутные очертания.

Я нервно зажала руками край кофты так, что пальцы занемели и в этот момент в комнату зашёл Барсов.

Мы стояли друг напротив друга, и я не могла вымолвить ни слова. Смотрела на него, а он смотрел на меня. В его глазах было столько всего намешано, что было сложно понять, о чем он думает и что чувствует. Пока он не подошёл ко мне и не обнял. Крепко. Прижал к сердцу, которое билось сильно и неровно. Гулко резонируя с моим. Его тело было тёплым и сильным, а руки казались такими надёжными и родными, что хотелось опять заплакать.

— У тебя сильный муж, — сказал он тихо, и его голос дрожал. — Сильнее меня. Ведь он смог побороть всех. Так быстро и безжалостно стёр эту тварь в порошок.

Я подняла глаза и увидела в уголках его глаз слёзы. Они блестели в свете лампы, и от этого зрелища у меня внутри всё перевернулось. Барсов тяжело сглотнул и погладил меня по щеке. Ладонь у него была шершавая, тёплая, но прикосновение было таким нежным, что у меня защемило меж ребер.

— Ты такая красавица выросла, а я и не видел, как ты росла, как жила, чем интересовалась... Прости.

Я не выдержала.

Разревелась, уткнувшись ему в грудь, и плакала навзрыд, размазывая слёзы по его рубашке, чувствуя, как он гладит меня по голове, по спине, успокаивая, согревая.

— Сейчас твой Тим переоденется, — сказал он тихо, когда я немного успокоилась. — И поедем к матери.

Я подняла голову, вытирая мокрые щёки.

— К маме?

— Да, она очень соскучилась..