23. Без слов

Своей плотью я служу закону греха.

После того как он вышел из комнаты, я не двигалась пару минут. Мыслей в голове не было, но она начинала болеть. Глаза будто бы высохли. А боль, осевшая в груди, начинала пульсировать и жечь. Собравшись с духом, я сконфуженно одёрнула одежду, и поднялась на ноги.

Белые измазанные простыни заменило чёрное полотно. Он хотел унизить меня, и у него это получилось. Мне доступным языком указали на моё место. Место, где мною можно лишь пользоваться, где я убираю за всеми. Где я — не человек, а прислуга и… шлюха.

Пальцами я сжимала эту презренную простынь. Голова тяжелела с каждой секундой от постоянных укоров себя. И как бы я не молилась не встретиться ни с кем в коридоре, мне на пути попался Себ. Насвистывая неизвестную мелодию, он развалистой походкой направлялся от своей комнаты и замер, как только увидел меня. Его глаза мельтешили от глаз, к моей шее и к упавшим в бессилии рукам.

— Эльвира?

Ладони начали дрожать вместе с грудной клеткой. Нет, только не сейчас. Резко развернувшись, я полетела к своей комнате, захлопнула дверь и слёзы градом покатились из глаз. Я завывала, переполненная позором, стыдом и унижением, и не сразу заметила чьё-то присутствие. А вскоре меня уже прижимали к груди и успокаивающе поглаживали по спине. Себ, казалось онемел от шока.

— Что он сделал, Эльвира?

— Ни-ничего. — шмыгнула носом, пальцами ощущая мягкую ткань его рубашки.

— А ревёшь почему?

Я думала, что успокоилась, но стоило ему задать этот вопрос, наступил второй акт моей истерики.

— Хо-хоч-чу и р-ре-ву.

— Если ты мне не ответишь, мне придётся спросить у Лина, а врать он не станет — это уж точно.

— Ну так спроси, — мне самой интересно, что он ответит. Скажет, что я к нему приставала, что приняла заказ по старой работёнке?

Отстранившись от мокрых пятен, я с жалостью оглядела испорченный костюм, такой же испорченный как…

— Я постираю, — тихо произнесла, призывая себя не смотреть на белую ткань, валявшуюся в моих ногах.

— Высохнет. — сказал он, продолжая свой хмурый осмотр. — Ещё раз повторяю: что сделал мой невыносимый брат?!

Я закусила губу, которая начала дрожать, пусто глянула в окно и выдохнула весь воздух из лёгких.

— Я его убью. — проговорил Себ.

— Не стоит.

— Это то, о чём я думаю? — наседал он.

— Почти.

— Эльвира.

— Что?! — воспалёнными глазами, я уставилась в его щенячьи, светящиеся жалостью глаза — Я сама виновата! Это мой выбор! Я могла оттолкнуть его, могла закричать, но я ничего не сделала.

Это правда. Винить Лина здесь было лишним. Я полностью осознавала, что происходит и самое страшное… Я была согласна.

Не выдержав его осуждающего лица, я подошла к окну и обняла себя руками. Там, на улице происходил переполох, который занял меня на время.

— Почему?

Боль слышалась в его словах. Он знал ответ, но не мог поверить.

— Потому что я в тайне мечтала об этом. И я — полная дура, раз мне понравилось, что надо мною так поиздевались.

Газон агрессивно стригли, садовник спокойно поливал клумбы, а служанки драили крыльцо и окна. Оглянувшись через плечо, я спросила у Себа, что задумчиво рассматривал свои ладони:

— А что за паника?

— Ты не слышала? Горгулья приезжает.

— Кто? — не поняла я.

— Мать Лина и Лики. Жена Роса.

Я о ней не слышала с момента переезда в этот дом. Эта женщина вообще существовала?

— А почему горгулья?

— Потому что она как камень: ни от чего не сгибается и не имеет чувств.

Кого-то мне это напоминает.

— Насколько она жёсткая?

— На десятку, Эльвира, и я бы на твоём месте побежал работать.

Хорошо. Это займёт мою сошедшую с ума голову.

— В той комнате, как бы не пыталась играть безразличие, ты светилась, Эльвира. Никто не поверил, что вы просто спали.

Я продолжала стоять к нему спиной. Встретиться с ним глазами, значило встретиться с правдой, к которой я не была готова.

— Зря. Я говорила правду.

На некоторое время комната погрузилась в напряжённую тишину.

— Не думаю, что Лин когда-нибудь изменится. — выдал Себ.

— А я и не хочу, чтобы он менялся.

— И ты будешь терпеть?

— Я буду стоять в сторонке, как делала всё это время.

Я слышала, как скрипнули пружины — он поднялся с кровати. Затылком чувствовала его наэлектризованный взгляд.

— Сомневаюсь. Думаю, ты, как и Лиз, не ценишь то, хорошее, что происходит с тобой, и жаждешь плохого обращения. Вам скучно живётся, и вы готовы пойти на любые жертвы ради веселья и постоянных качелей — от боли до страсти, от страданий до любви… Да у вас проблемы с головой!

— Думай как хочешь, — сказала я, прежде чем он хлопнул дверью.

Я продолжала пялиться в окно. Не было эмоций, не было слов — пустота окружила моё сердце. Мне не хотелось ни кричать, ни радоваться, ни плакать — я чувствовала ровным счётом ничего. Может быть это защитная реакция, а может быть синдром Линкольна Муна. Не знаю, какого эффекта он ожидал, но то, что я ненадолго стану им самим стало неожиданностью для меня. Теперь я поняла, что он ощущал. Примерив его шкуру на себе, я ужаснулась от чувства равнодушия ко всему живому. Вот так он живёт по сей день? Так безразлично смотрит на всё вокруг сквозь дымку скуки и ненависти? Неудивительно, что он ведёт себя как поганец. С подобным настроем я бы делала всё, что бы вызывало у меня что-то помимо отвращения.

Но как он стал таким? Вопрос остаётся открытым.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌