35. Слишком хорошо, чтобы быть правдой

Эльвира

Скольжение по ноге, тёплое дыхание в районе ключицы, жар соседнего тела — с этими ощущениями я мягко покидаю объятия сна. Потягиваюсь в постели и чувствую колкие мурашки бегущие от груди до самых кончиков пальцев. Секунда уходит на осознание, что я нахожусь в своей старой комнате, а рядом мерно дышит Лин. В голове на карусели кружится удовольствие в обнимку с умилением. Мы просыпаемся вместе уже… Во второй раз?

Пока Лин ворочается я исследую его подтянутые предплечья, живот, его гибкую шею взглядом. Неспешно провожу пальчиком по груди, неотрывно следя за сладко прикрытыми веками. Мне кажется, что он всё ещё спит, но вот его рука, лежащая на моём бедре, приходит в действие, а на соблазнительных губах расцветает дурманящая улыбка.

— Доброе утро, — его голос, хриплый ото сна, отзывается тягучим спазмом ниже пупка.

Лин заботливо натягивает одеяло на мои голые ноги и, не сводя с меня голубых и бездонных глаз, заводит прядь за ухо. Моё тело, заманенное его любовью и лаской, пододвигается ближе, сметая между нами барьеры, в виде скрученного одеяла и запутанной во сне простыни. Мы не сговариваясь, переплетаем ноги, и наслаждаемся минутами беззаботного лежания.

— Пора вставать, — он несмело сжимает мою ягодицу и опрокинув меня на спину, быстро поднимается на ноги, — К 11 нужно успеть в больницу, — кидает, повернувшись ко мне спиной, прежде чем быстро исчезнуть за дверью.

Провокации Мистера Динамо изрядно пощекотали нервы. Я жмурюсь со всей силы, вжимаю голову глубже в мягкий матрас. Это что, разочарование? От того, что не я кинула Лина, а он меня? Желание оседает в пальцах ног, красной пеленой перед глазами вспыхивает неудовлетворение, и тогда я с ужасом понимаю, что заглушаю отголоски совершенно другого чувства. Страха.

Кровать пискляво скрипит под моим весом. Надеваю тапочки и шуршу к кухне, проходя мимо гостиной, в которой кукушка начала свой ежечасный отсчёт. Дом. Милый дом. В холодильнике старая еда, которую я тут же выкидываю в мусорку. После моей ревизии остаются масло, банки летней засолки и яйца. Трясу их в руках, проверяя на свежесть и достаю сковороду. К тому времени, как Лин выходит из душа, я дожариваю омлет и наслаждаюсь ароматами, заполнившими всю кухню. В доме Лина меня кормили изысками, чем-то вроде пасты карбонара, супа-пюре из авокадо, креветками в сливочном соусе и прочими деликатесами. Но как бы не была избалована настоящим, всегда приятно вернуться в прошлое и почувствовать вкус обычной домашней еды.

Лин шарится в телефоне с серьёзным выражением лица, на его лбу простирается напряженная складка, которая доходчиво доносит, что мне его лучше не трогать. Молча ставлю перед ним тарелку с завтраком и усаживаюсь на своё место. А потом вспоминаю про телефон, звякнувший на столе, во время готовки.

Себ:

"Как ты?"

"В порядке, а ты?"

Рядом с фоткой Себа ту же секунду загорается зелёный значок. Он печатает ответ.

"Алекс в запое, а я в няньках."

Злость примялась временем, и теперь её, при упоминании Алекса, в сердце сменяет жалость. Каждого можно понять. Каждого можно оправдать. Я сама творила много такого, за что мне стыдно до сих пор, но могла ли я тогда поступить иначе? У меня были причины, и у Алекса они есть тоже. Он один. Его родители далеко. Он тусит с друзьями, прожигает жизнь в алкоголе и беспорядочных связях. Разве так ведёт себя счастливый человек? Не успеваю даже напечатать ответ, Себ резко меняет тему: "Ты собираешься встречаться с Лином?". Которая по степени неожиданности для меня равносильна вылитому на голову ушату воды.

"С чего ты это взял?!" — бью пальцами по дисплею, кидая косые взгляды на Лина.

Он что, проболтался? Но я ведь ему ещё ничего не ответила.

"Вы уехали вместе. И на моей памяти такое происходит не в первый раз: когда вы оба исчезаете, а потом мы неожиданно находим вас вдвоём."

"Это ничего не значит, он просто мне помогает. По доброте душевной." — добавляю с особой извращённостью.

"Ага. Продолжай кормить себя этим."

"Себ!"

Я не хочу выдавать желаемое за действительное. Это же как… исполнение мечты. Ты чувствуешь, что она рядом — достаточно протянуть руку и схватить, но ты боишься. Бесконечно боишься, что это бабочка, посетившая твою жизнь, испугается, взмахнёт крыльями и улетит.

"Ты не видела его тогда, Эльвира, в тот момент, когда Шторм выпихнул тебя из машины. А мы всё видели."

Сердце делает радостный кульбит и я укоризненно грожу ему пальцем. Когда оно покорно возвращается на место, равнодушно печатаю ответ:

"В любом случае это не твоё дело".

"Ты — наша, Эльвира. С тех пор как я привёл тебя в пятёрку. И несмотря на то, что делал этот поганец, я буду рад, если у вас с ним все получится. Рад, потому что ты останешься рядом с нами. Я знаю, что ты неровно дышишь к нему, и совсем недавно стало понятно — эти чувства взаимны."

Я ошеломлённо держу телефон в руках, когда приходит следующее сообщение:

"Вы конченные дураки, если отрицаете это."

Что вообще такое отношения? Они думают так легко согласиться на то, чего в жизни никогда не пробовал? Это всё равно, что подписать контракт, не читая. Всё равно, что съесть еду в экспериментальном ресторане закрытыми глазами, будучи аллергиком. Я знаю, что такое дружба, но что такое любовь, партнёрство и отношения — мне неизвестно. У нас с ним может что-то получится или мы расстанемся врагами через три месяца? Почему, почему я должна говорить "да"? На что я подписываюсь?

"Как я могу ему верить, Себ?"

"Так же, как и он тебе. У него есть прошлое, после которого он изменился, у тебя были тайны и постоянная ложь. Как он может тебе, Эльвира, заклятой лгунье, доверить своё хрупкое раненое сердечко?"

И снова они за своё.

"У меня были благие намерения!"

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍"М-м-м, неа. Не засчитано. Ещё что-нибудь?"

Когда я хочу обиженно свернуть диалог, на экране загорается пуш:

"Только скажи мне, что Лин набедокурил, и я разберусь с ним. Ты же знаешь… Я люблю тебя."

Эти слова говорят только любимым, верно? Родителям, парням, мужьям. Во мне просыпается червячок, который пугается их и уже наставляет палец на кнопку удалить, но ведь… Любовь — это не про принадлежность какому-либо человеку. Любви слишком много, чтобы отдавать её лишь одному партнёру и близким. Слова любви — не измена. Слова любви — сила и поддержка.

И всё-таки я оставляю это сообщение, блокирую телефон и берусь за вилку, чтобы съесть остывший омлет.

— Ты волнуешься.

Поднимаю глаза на Лина, что внимательно меня рассматривает:

— Да.

— И почему же?

Сколько раз мне говорили, что меня любят? Маму я не считаю, хотя даже она была жадной на такого рода эмоции, а остальные? Совершенно чужие люди, которые не обязаны меня любить, которым я — никто и которые вдруг ни с того ни с сего заметили меня. Которым я дала нечто такое, заслуживающее ответное "я люблю тебя". Ни одного, ни одной души. Ноль на палочке. Эта фраза была моей тайной фантазией. И какого же понимать, что мечта исполнилась и слова услышаны? Но от чего на душе лишь покой, а не буря эмоций? Я выжидательно гляжу на Лина, на его светлое лицо, на тени упавших на скул волос. Что если это не слова не трогают меня, а человек, которые их произнёс?

— Мы с мамой расстались не на лучшей ноте. — выдавливаю из себя, — Она так же, как и многие, не приняла мою подработку.

Это правда. Это то, что я прятала, от чего бежала. И это то, что говорить мне менее неловко. Нервный мандраж встречи с мамой отдает тошнотой и судорогой всего тела. Тысячи вопросов, тысячи её отвратительных ответов проигрываются у меня в голове. Мне не нужно её осуждение, я уже сама себя осудила.

— Удивительно, — Лин задирает брови, откидываясь на стул, его тарелка пуста, в то время как моя всё ещё полная. — И чего ты боишься?

— Взглянуть ей в глаза и увидеть разочарование? — подбираю примеры, — Боюсь, что выгонит меня взашей, выставит за дверь и на всю больницу крикнет: "Я отрекаюсь от тебя!" — на моих губах улыбка, я робко посмеиваюсь, но Лин остаётся непоколебимым. Почему?

— Ты умрёшь от этого?

Я прокручиваю в голове сцены, приносящие боль. Я чувствую её отравляющий привкус на кончике языка, чувствую дрожь в районе солнечного сплетения и подкатывающий к горлу комок. Я сопротивляюсь, но я жива.

— Нет. — произношу спустя время, — Но иногда я думаю, что скорее выберу физическую боль, чем моральную.

— Моральной боли не существует сейчас, Эли. В данный момент ты — в настоящем, перед тобой — я, и мы только-только собираемся поехать к твоей маме.

Я скованно пожимаю плечами. Он не понимает.

— Мне нужно знать, чего ожидать, — выговариваю уверенно.

— И поэтому ты придумываешь то, что возможно никогда не произойдёт?

— О-о-о, непревзойдённый мудрец Линкольн, мне никогда не стать такой же невозмутимой перед неприятностями, как ты, — выхватываю тарелку у него из под носа и направляюсь к мойке.

Мои руки в пене, горячая вода обжигает кожу. Пока в тысячный раз намыливаю одну и ту же чашку, думаю и снова думаю. Как выключить это? Когда на мой живот ложатся тёплые ладони, думы обрываются. Лин, сковывает меня в объятиях, прижимаясь к спине и потрясая затылок дыханием и едва ощутимым чмоком.

— Я не невозмутимый. Мне легко говорить, потому что ситуация меня не касается, — он задевает носом мои волосы и вдыхает их аромат. Господи. Именно это мне и нужно было: не советы, а поддержка. — Что бы не произошло я рядом.

Подумать только, мой недруг стал защитником.

***

Запах больницы — смесь медикаментов и дотошной чистоты. Оставшись здесь дольше десяти минут начинаешь ощущать ненавязчивый шлейф суматохи и одиночества. Мои коленки дрожат, а кроссовки отбивают нервную чечётку. Совсем скоро ко мне подойдёт медсестра и отведёт к нужной палате. Гипнотизирую взглядом часы, и моё сердце подстраивается под ритм бегущей секундной стрелки. Лин кинул, что поехал за кофе, ибо в больницах "отстойное варево", но как по мне, это всего лишь отмазка. Да и пускай! Он привез меня сюда, и не обязан сопровождать всюду… Женщина в белом стремительно приближается, и мой пульс вдруг замедляется.

Сейчас. Или никогда

— Привет.

Мама лежит на постели в своём домашнем халате.

— Привет.

Помимо неё здесь ещё две женщины. Одна из них спит, вторая вяжет, остальные постели пусты. Я делаю вид, что очень заинтересована окружающей обстановкой и внимательно осматриваю палату 2 на 3 метра.

— Как ты?

Она без слов кивает. Её волосы слегка слипшиеся, падают на бледное лицо. Глаза бесконечно грустные избегают моего взгляда. И от этого моё сердце сжимается ещё сильнее.

— Прости меня, — жмурюсь, сдавливаю пальцы, желая вытеснить щемящую боль прочь из своего тела.

— А ты меня.

Облегчение. Мама говорит всего три слова, которые трогают меня больше других трёх, всем известных. Отрываю взгляд от своих рук и окунаюсь в родные омуты цвета зелёного луга. В детстве я мечтала обменять свои карие на мамины. А когда папы не стало, передумала. У него тоже были карие — такую память я на никакую красоту не променяю. Ведь он жив в моих глазах, в моей улыбке, в моём характере. Так говорит мама.

— Я не злюсь. — выдаёт она скороговоркой, — Я злюсь на себя за то, что тебе пришлось…

По её щекам бегут слёзы. Я беру мамину хрупкую руку и любяще глажу. Мы не одни в палате и то, что обе говорим шёпотом — создаёт особое таинство. Мама улыбается, я тоже. Мы смотрим друг на друга, впервые со дня смерти папы тепло и без претензий. Таинство это длится недолго, дверь палаты неожиданно распахивается, а Лин в синих бахилах и с накинутым на плечи халатом замирает в проёме.

— Я не вовремя? — шепчет он взволнованно, держа в руках коробку и яркий букет.

С запозданием понимаю, что щеки мои залиты слезами, а глаза красные. Шмыгаю носом, утирая ладонями влагу, в то время как мама совершенно не заботится о своём внешнем виде, и кажется даже язык проглотила от его красоты.

— Мам, это Лин, он привёз меня.

Статный, высокий, с вежливой улыбкой Линкольн Мун — мечта любой матери.

— Эли сказала, вы любите птичье молоко. — говорит он, и подтверждая мои мысли, вручает маме презенты, — Узнавал у врача немного можно.

Не нужно спрашивать, я вижу моя мать поплыла. Она смущённо улыбается, глядя на него, как на Ангела упавшего с небес и кивает, рассыпаясь в словах благодарности. Лин садится рядом со мной на соседнюю кровать и тут же находит мою руку. Ему поразительно удаётся разговорить маму, и рассмешить нас — всплакнувших женщин. Когда он рассказывает, как его занесло в больницу в 15, мама глядит на меня и одобряюще кивает. Мы болтаем ещё немного, а на прощание я неловко обнимаю её. Мама прижимает меня к себе со всей силой материнской любви и шепчет:

— Он смотрит на тебя, как папа смотрел на меня.

И на душе становится в тысячу раз спокойнее, а день этот я отмечаю в мысленном календаре, как праздничный. На крыльях счастья мы едем с Лином в местный супермаркет прикупить еды. Солнце светит, по радио играет приятная музыка. Сегодня тяжкий груз покинул мои плечи. Маму совсем скоро выпишут и она не злится на меня, Лин рядом и хочет стать моим бойфрендом. Я чувствую себя настолько счастливой, что кажется это всё сон. А любой сон рано или поздно заканчивается. Если он не последний.

Лин удивляется, когда мы с первого раза находим место для парковки и в сотый раз повторяет, что переедет сюда. В шутку, конечно же, потому что этот городок точно не для него. Он целеустремленно шагает к раздвижным дверям, а я немного отстаю и внимательно обследую знакомую местность. За два года обучения я ни разу не приехала домой на каникулы и, честно, не было никакого желания. Наверное приятно возвращаться туда, где было хорошо, но мой родной город — определённо не место приятных воспоминаний.

— О-о-о, привет.

Один из проходящих мимо людей встаёт у меня на пути и мне ничего не остается как поднять голову и столкнуться лицом к лицу со своим прошлым.

— Давно тебя не видел, всё-таки вернулась?

Я посматриваю на Лина, который остановился перед входом в магазин. Мурашки ползут по моим плечам, когда я снова перевожу взгляд на своего старого друга.

— Ага, ненадолго. А ты всё так же в офисе?

— Да, — он кладет руки в карманы клетчатых брюк и снисходительно меня оглядывает, — Отец уже подумывает отдать компанию мне в руки.

Компанию, ха! Производство на 30 человек. Папа у Лёши хороший, работящий, всё для сына. Все его желания исполнял: и машину хорошую на 18-летие и смартфон последней линейки. А сам Алексей вырос болтуном и весельчаком. Несерьёзный, ветреный обалдуй. Как жаль, что в 17 у меня не было мозгов, чтобы это понять.

— Отлично, — улыбаюсь криво и отступаю в сторону, — Ну ладно, нам пора.

— Нам? — Лёша взглядом находит Лина, и я практические вижу, как он довольно потирает руки.

Забыла сказать, Алексей за километр чует запах денег, и никогда не пройдёт мимо выгодных знакомств. Я дёргаюсь, желая спрятать Лина от этого липкого гада, однако не успеваю, тот уже подходит ближе и протягивает руку для пожатия:

— Алексей.

— Линкольн, — щурится и отвечать ему не торопится.

Собственно правильно делает, потому как Лёша нетактично хмыкает:

— Ну и имечко.

Лин сохраняет напряжённое молчание, взглядом подавляя собеседника. Я стою в паре шагов от них и кожей чувствую этот накал. Обаяние Лёши включилось вместе с его улыбкой в 32 зуба, такой же искусственной и лицемерной, как он сам. Он — несмышлёный сурок, который заглядывает в пасть тигру, в то время как хищник отсчитывает секунды, прежде чем накинуться. Лин оказался крепким орешком, и это не удивительно. Наверняка на своём пути он встречал ни одного охотника за богатствами. Их разговор не клеится и Лёша смывается, почувствовав запах своего горящего зада.

— Кто этот хрен? — Лин даже не заботится, когда выйдет из зоны слышимости. А я же неловко нахожу дрогнувшую спину Лёши. Слава Богу, он продолжает идти к своей малолитражке, а не возвращается, чтобы учинить скандал.

Одна проблема ушла, а вторая осталась и смотрит на меня выжидающе, сощурив голубые, словно льдинки, глаза.

— Не важно, — отрезаю и захожу в магазин.

Лин следует за мной по пятам, несёт корзину, не отставая ни на шаг. Он берёт мою ладошку и только тогда я понимаю, что она трясётся, как и всё моё тело.

— В чём дело?

— Это в прошлом, — пожимаю плечами и делаю глубокий вдох и выдох. Господи, сердце успокойся. — Так что ты хочешь больше пюре или макароны? — спрашиваю с улыбкой, — О, или может запечь картошку, м?

— Это что, такой секрет?

— Это то, о чём я не хочу вспоминать и обсуждать в супермаркете! — кричу, не выдержав, испепеляя его взглядом. Боковым зрением вижу, как оборачиваются люди, но меня это совершенно не заботит. Лин лишь поднимает руки:

— Okay.

И всё настроение катится в пропасть. Мы молчим, каждый думает о своём, и больше я не спрашиваю о его желаниях. Сама выбираю макароны и складываю продукты в корзину. Лин же идёт поблизости засунув руку в карман. Он так же молча расплачивается на кассе, хватает сумки и направляется к машине, не обращая внимания следую я за ним или нет.

Чёрт. Черт. Чёрт. Грёбаный Лёша, даже спустя два года умудрился испортить мне день! Хотя… Это я всё испортила.

Смотрю прямо перед собой, когда Лин занимает водительское сидение и мы трогаемся с места.

— Он — мой первый.

Хмыкает.

— Не слышу обожания в голосе, — его слова язва. Нечего было спрашивать, если не готов услышать правду.

— Потому что это жизнь, а не слюнтяйское кино.

Лин кивает. Ему наверняка известно, что чаще всего впервые получаешь вовсе не удовольствие, а боль.

— Ты хоть хотела этого?

Я смотрю в окно на старшеклассников, выходящих из местной кофейни. Они веселятся, дурачатся — это всего лишь со стороны, но никто не знает, что у них на душе и что происходит в их жизнях.

— Эльвира. Неужели секреты не закончились?

— Я… — следует тяжёлый вздох, после чего я прикрываю глаза. Какого он будет мнения обо мне? — Я не знаю. Точнее… не помню. Я очнулась утром после тусовки с ним и… всё.

— Что он сказал?

— Что я сама к нему липла. — я встревоженно перебираю пальцы, которые резко похолодели, — И… Это наверное, правда. Я говорила, как на меня действует алкоголь, и в тот вечер его было слишком много. — Лин паркуется у дома, между нами тишина, с моей стороны страх, а с его… безответность, — В любом случае, я пойму если ты передумаешь относительно меня и отношений.

Не давая ему шанса, я выскальзываю из машины. Рано я радовалась. Резкий подъем и такой же резкий спад. Это жизнь такая? Стоит выдохнуть и расслабиться, тебя с небес опускают на землю. Но в конце концов, день ещё не закончился, и какие он ещё преподнесёт сюрпризы?

Остаётся только молиться…

И ждать лучшего.