Глава 16. Укради мою душу

Вадим

Лера упрямо мотала головой и вжималась в кресло. Рука её лежала на пряжке ремня безопасности, но расстёгивать его она не собиралась, судя по всему.

— Куда я с вами пойду? — она смотрела на меня снизу вверх, кусая губу. Не делай так, девочка, не искушай меня. — Я вас в машине подожду. Мне тут нормально, тепло же, музыку послушаю...

Усмехнулся, качая головой. Музыку послушает… Лера боится, что подумают, окружающие, увидев ее вместе с ним. Да, и поэтому она остаётся тут, на парковке университета, где каждый второй знает мою машину и где любой увидит её, сидящую в салоне ректорской иномарки.

— Лера, — я опёрся предплечьем о крышу машины, наклоняясь к ней. — Ты правда думаешь, что я оставлю тебя сидеть в машине, как собаку, которую не пустили с хозяином в магазин?

Она покраснела, отводя взгляд.

— Ну... я не хочу мешать. Вы же по делам, а я... я там буду как... не знаю... как...

— Как моя женщина, которая приехала со мной? — закончил за неё, приподнимая бровь. — Которая имеет право находиться рядом со мной, где бы я ни был?

Лера удивлённо распахнула глазки, губы её приоткрылись. Она смотрела на меня так, словно я сказал что-то невероятное. Моя женщина. Это повисло между нами, наполняя пространство смыслами, которые я ещё не произносил для неё вслух, но которые уже зрели внутри, требуя выхода.

Я не планировал говорить это сейчас, не планировал называть то, что между нами, конкретным словом. Слишком рано для неё, Лера ещё не готова... Но слова уже вылетели, и отступать было поздно.

— Вадим Дамирович... — она запнулась, переводя дыхание. И… сделала вид, что ничего такого я не сказал, на что только усмехнулся. Трусишка. — Я не могу просто так пойти с вами. Это же университет, вы ректор, а я...

“Никто”.

Невысказанное слово резануло сильнее, чем я ожидал. Лера, которая десять минут назад с придыханием и восторгом смотрела на меня. Моя Лера, которая вчера постанывала, едва не теряя сознание, пока я наслаждался ее вкусом.

Возрождать в ней гордость придется очень долго.

Со вздохом присел на корточки рядом с открытой дверью, отчего Лера вздрогнула, вжимаясь глубже в сиденье. Она нервно сжимала края расстёгнутой куртки.

— Какая ты у меня нерешительная девочка, — я взял её ладонь в свою, разжимая пальцы. — Такая робкая со всеми. Но со мной ты можешь быть собой. Хорошо?

Поднёс ладошку к губам и поцеловал пальчики. Потом перевернул руку и поцеловал центр ладони. Лера облизнула губки.

Я продолжал целовать её, поднимаясь к кончикам пальцев, к каждому по очереди. Большой, указательный, средний, безымянный, мизинец. На последнем задержался чуть дольше, прикусывая подушечку зубами, отчего Лера ахнула, дёргая рукой.

— Я вернусь минут через двадцать, — отпустил её, поднимаясь во весь рост и оглядываясь на университет. — Если передумаешь сидеть в машине, мой кабинет на шестом этаже. По коридору направо от лестницы и лифта. Договорились?

Лера кивнула, не в силах выдавить ни слова. Губы её приоткрылись, щёки раскраснелись. Трудно оставлять ту, которую хочется усадить на колени и приласкать до тумана в голубых глазах, до первого нежного стона и запрокинутой мне на плечо головы с ореолом светлых локонов.

Но я сдержался, конечно же. Закрыл дверь машины и направился к главному входу.

Студенты внутри сновали по коридорам, кто-то спешил на лекции, уже опаздывая, судя по часам, кто-то толпился у расписания, обсуждая с недовольством оное. При моём появлении разговоры стихали.

Я кивал в ответ на приветствия, обменялся парой слов с завкафедрой истории, который поймал меня у лестницы с вопросом о новых учебных программах. Отделался общими фразами, пообещав обсудить детали на следующей неделе.

Лифт остановился на шестом этаже, впуская меня в коридор административного этажа. Здесь было тише, чем внизу. Никаких студентов, только преподаватели и другие сотрудники.

Прошёл мимо двери проректора по учебной работе, мимо бухгалтерии, направляясь к своему кабинету в конце коридора. Почти дошёл, когда из-за поворота вышла Инесса.

Она увидела меня и расплылась в улыбке с намёком на что-то большее, чем просто радость встретить ректора в коридоре.

— Вадим Дамирович! — Инесса почти побежала за мной, цокая каблуками по плитке. С удовольствием отметил, что имя и отчество возбуждает меня только в исполнении Лерочки. — Как удачно, что вы здесь! Мне срочно нужна ваша подпись на документах по программе аспирантуры!

Инесса была, безусловно, привлекательной женщиной. Высокая, стройная фигура, подчёркнутая облегающим платьем, тёмные волосы уложены в пучок на затылке. Она следила за собой, это было очевидно. Занималась спортом, судя по подтянутому телу, носила дорогую одежду.

Пару лет назад, может быть, я бы обратил на неё внимание. Может быть, даже согласился бы на тот ужин “без обязательств”, который она в очередной раз недавно предлагала. Но сейчас, глядя на неё, я не испытывал ничего, кроме небольшого раздражения от необходимости общаться, выполняя роль “ректора”.

Потому что в моей голове была только одна женщина. Светловолосая нимфа с губами, которые целовали меня с безумной смесью невинности и страсти, что сносило крышу.

— Инесса Борисовна, — убрал брелок от машины в карман и сжал зубы. — Хорошо. Посмотрим ваши документы.

Она прошла мимо, задев меня плечом. Случайно? Вряд ли. Инесса не делала ничего случайно. Каждое её движение было рассчитано, каждый жест нёс за собой подтекст.

Открыл дверь ключом, пропуская её внутрь первой, и зашёл следом. Инесса процокала в центр комнаты, оглядываясь по сторонам, словно видела это помещение впервые, хотя бывала здесь десятки раз.

— Присаживайтесь, — я кивнул на кресло для посетителей перед столом, направляясь к стенду с папками у противоположной стены.

Мне нужно было забрать договоры с издательством на публикацию сборника научных трудов, которые должны были пойти в печать на следующей неделе. Я обещал лично проверить все условия перед подписанием, но в суматохе последних дней забыл забрать документы домой. Теперь пришлось ехать сюда специально.

Нашёл нужную папку на второй полке, достал её и открыл, пробегая глазами по строчкам договора. Всё выглядело стандартно. Тиражи, сроки, авторские отчисления.

Пока я рылся в бумагах, за спиной стояла тишина, и это должно было меня насторожить, но мысли были заняты другим.

Я думал о Лере, о том, что во мне боролись два сознания: одно хотело качественно провести вечернюю лекцию по византийской империи, чтобы вложить в голову моей девочки знания, а другое — хотело перевести урок в откровенное соблазнение, чтобы ещё раз услышать ее робкие стоны.

Так и не придя к единому мнению с собой, я повернулся к столу, чтобы скрепить степлером документы, и так и замер.

Инесса сидела… на моём столе. Не в кресле для посетителей, как я предлагал, да. А именно на столе, на краю столешницы, закинув ногу на ногу. Юбка задралась до неприличия, обнажая бёдра в чулках. Блузка скинута на пол, на женщине из верха остался только кружевной чёрный лифчик, из которого выглядывала пышная грудь.

Инесса закусила карандаш, а смотрела на меня при этом с откровенным развратом в глазах.

— Вадим Дамирович, — промылыкала она, убирая карандаш изо рта и облизывая пухлые губы. — Может, хватит притворяться? Мы оба взрослые люди. Мы оба знаем, чего хотим. Зачем эти танцы вокруг да около?

Открыл рот, собираясь сделать Инессе выговор, объяснить ей раз и навсегда, что между нами ничего не было и не будет, как вдруг дверь кабинета распахнулась.

— Вадим Дамирович, вы забыли телефон в машине, а вам... — Лера замолчала на полуслове, впитывая картину перед собой.

Инесса на столе в одном лифчике и юбке. Я стою в полутора метрах от неё с папкой в руках.

Ләгънәт (¹)…

Закрыл глаза, мысленно ругаясь на всех языках, которые знал, даже латынь с универа припомнил.

Столько шагов к моей скромнице. Столько времени на то, чтобы показать ей, чего она достойна, что она красива и желанна. И вот теперь, один чёртов момент, и всё летит к чертям.

Лера же сейчас закроется, решит, что я такой же, как все остальные мужчины в её жизни, ничем не лучше этого не ублюдка. Что я развлекаюсь с ней, пока у меня есть другие женщины, готовые раздеться в моём кабинете.

Лера будет считать себя недостойной, вернётся в свою раковину, из которой я так старательно вытаскивал её последние дни.

Открыл глаза, встречаясь с ней взглядом, а она в ответ смотрела на меня с непониманием и обидой, моя милая девочка, такая хрупкая и неподготовленная к подобным провокациям.

Инесса, поняв, что её застали, даже не смутилась, лишь показательно прикрылась рукой, спрыгнула со стола и изогнулась, подбирая с пола блузку. А после процедила с презрением:

— Девушка! Невежливо входить к взрослым людям без стука! Где вас манерам учили?

Да как она… Я нахмурился, сжимая документы в руках. Как она смеет говорить с Лерой в таком тоне?

Собрался оборвать Инессу, но снова не успел.

Лера все также стояла в дверях, сжимая в руке мой телефон, но после сказанных слов, посмотрела на Инессу. Причем, с таким выражением, какого я у неё никогда ещё не видел.

— Женщина, — Лера сложила руки на груди, я едва узнал в ней свою робкую девочку. — Невежливо расхаживать полуголой в кабинете ректора и вешаться на мужчин, так бесстыдно себя предлагая чужому мужчине, как мясо на рынке. Про манеры спрашивать не буду, в вашем образовании явно пропустили этот раздел.

Вот это… да.

Умница, которая ещё час назад тряслась от страха перед заведующей детским садом, которая краснела от каждого моего взгляда, стеснялась своего тела до дрожи в коленях — эта малышка стояла сейчас и отчитывала зазнавшуюся женщину с уверенностью королевы.

Ай-да. Ммм… Моя девочка показала зубки.

Я смотрел на Леру и видел её столь отчетливо, как никогда раньше. Не хрупкую девушку, нуждающуюся в защите. Не жертву обстоятельств, сломленную жизнью. Я видел женщину. Сильную женщину, готовую бороться за то, что считает своим.

Инесса побагровела от злости, выпрямилась и кое-как натянула блузку, застёгивая пуговицы криво-косо.

— Как вы смеете?! — она сорвалась на визг. — Вы понимаете, с кем разговариваете?! Я декан факультета! Я доктор наук! А вы... вы кто вообще такая?!

Лера не дрогнула. Она продолжала стоять со сложенными на груди руками и презрительно смотреть на Инессу, да так, что та явно растерялась, не зная, как реагировать.

Я опомнился, выходя из ступора. Надо вмешаться, пока все не зашло слишком далеко.

Положил документы на стол, обходя его и встав между двумя женщинами, загораживая Леру собой. Злость с лица Инессы испарилась, сменившись заискивающей улыбкой.

— Вадим Дамирович, простите... Это недоразумение. Я просто... мне…

— Инесса Борисовна, — перебил её, и она замолчала на полуслове. — Вы забываетесь. То, что вы позволили себе сейчас, — не просто нарушение субординации, это домогательство до вышестоящего лица и попытка дискредитировать руководство университета. Я требую, чтобы вы немедленно привели себя в порядок и покинули кабинет. Жду от вас объяснительную. К вам будут применены дисциплинарные меры.

Я поджал губы. На что я трачу время? А ведь всё так хорошо начиналось сегодня, хоть из дома с Лерой не выходи.

— Если подобное повторится, я буду вынужден поднять вопрос о вашем несоответствии занимаемой должности. Я надеюсь, вы понимаете, что это означает?

Инесса побледнела. Губы задрожали, глаза заблестели. На секунду мне даже стало её жаль. Но только на секунду, потому что она сама выбрала этот путь.

— Я... я понимаю, — выдавила Инесса. — Простите. Это больше не повторится.

— Надеюсь на это. Можете идти.

Она схватила свою сумочку со стола и бросилась на выход, а проходя мимо Леры, толкнула её плечом, видимо, не удержавшись от мелкой мести. Лера качнулась, но устояла на ногах.

Мы остались одни.

Во взгляде Леры было то же самое пламя, но оно уже начинает угасать, сменяясь привычной неуверенностью. Она словно только сейчас осознала, что натворила, и теперь со страхом ждала моей реакции.

Пора исправлять то, что натворила эта… сотрудница.

— Лера...

Но она вдруг подскочила и сунула мне в руки телефон, который всё это время сжимала, и отступила назад, отводя взгляд.

— Я пойду, — пробормотала она, но в этом «пойду» была и обида, и злость, и желание спрятаться, убежать, забыть то, что она здесь увидела.

Не успел сориентироваться, не собираясь, впрочем, отпускать девушку, как вместо этого Лера вдруг с гневом сдёрнула с себя куртку, швыряя её на кресло.

Я замер, приподнимая бровь. Что она...?

Лера прошла мимо меня, но так близко, что я полной грудью вдохнул ее запах, а после проводил взглядом, развернувшись на месте.

Чтобы увидеть, как она подпрыгнула и села на стол.

Точно так же, как несколько минут назад сидела Инесса — на краю столешницы. Но если та в этой позе выглядела пародией на соблазнительницу, то Лера...

В её глазах не было той липкой похоти, которой меня потчевала декан филологического факультета. Не было расчёта, не было желания что-то получить.

И не мог я отвести взгляда. Моя красавица сидела на столе и смотрела на меня так, словно решалась на прыжок в пропасть.

И мало было этого, как она вдруг взялась за край свитера. Помедлила секунду — всего одну секунду, но я успел насчитать пять ударов собственного сердца, прежде чем Лера стянула его через голову одним движением.

Свитер полетел куда-то в сторону, присоединяясь к куртке.

Под свитером оказался простой белый бюстгальтер, без кружев и излишеств, из тех, что носят миллионы женщин и на которые не обращают внимания. Чашечки плотно облегали грудь, бретельки чуть врезались в плечи, оставляя розоватые следы на коже. Обычное нижнее бельё. Ничего особенного.

Но на Лере оно выглядело так, словно его ткали эльфы в лесах Валькирии, словно каждый стежок был вышит руками лучших мастериц средневековой Европы, словно сам Боттичелли проектировал этот фасон.

И опытный взрослый мужчина во мне не мог пошевелиться, только смотреть на неё. Отвести взгляд — было выше моих сил.

Аккуратная грудь тяжело вздымалась, губы припухли от того, как сильно Лера их кусала, а вся она напоминала мне ожившую картину эпохи Возрождения, ту самую Венеру, что выходит из пены, но с примесью мятежного и непокорного.

Свет падал на её плечи, высвечивая молочную кожу, россыпь родинок, ложбинку между округлостями. Та же грация, та же хрупкость, что и в искусстве, тот же баланс между невинностью и чувственностью.

Но в отличие от Венеры, Лера была моей. Всё смешалось в один коктейль, от которого я пьянел, просто глядя на неё.

Выдохнул сквозь зубы, и пошел к ней, давая время передумать, сказать, что это было ошибкой. Но она не останавливала меня, просто сидела и смотрела на снизу вверх, кусая нижнюю губу.

Я положил ладони на столешницу по обе стороны от бёдер в джинсах.

— Что ты делаешь, девочка? — едва выговорил.

Лера отвела взгляд, но тут же вернула его обратно, словно набираясь смелости. И вдруг завела руки за спину.

Я следил за этим движением, как заворожённый, не в силах оторваться, потому что знал, что последует дальше, но не позволял себе верить, что всё происходит наяву.

Щелчок.

Этот звук прозвучал как выстрел, как удар гонга, возвещающий о начале необратимого. Металлический щелчок, означающий, что застежка расстегнута, что последний барьер пал, что тонкая ткань больше не укрывает то, что она должна укрывать.

Ткань, ещё секунду назад туго облегавшая манящие полушария, вдруг ослабла, поползла вниз, обнажая верхнюю часть груди, там, где кожа была особенно нежной, почти прозрачной, с едва заметной голубизной вен. Но Лера придержала её локтями, не давая упасть полностью, этот жест, последняя секунда перед падением — была мучительнее самого падения.

Руки её были все ещё заведены за спину, ресницы опущены, дыхание едва срывалось с розовых губ. Как юнец смотрел на грудь, которую ткань уже не скрывала до конца, а только дразнила, нависая над сосками, угадывающимися тугими бусинами. В голове моей не осталось ни одной связной мысли.

Я знал это тело, видел его в ванной в пене и стоящей на плитке. Я касался его, целовал каждый миллиметр шрама, ласкал языком там, где Леру, уверен, никто не ласкал. Но тогда это было прелюдией, просто обещанием. Тогда я держал себя в руках, потому что она не была готова.

Сейчас Лера была готова. И это сшибало тормоза сильнее любого виски, что я пробовал в своей жизни.

Девочка смотрела так, словно отдавала себя в мои руки. В прямом смысле. Потому что один мой жест, и ткань упадёт, а я увижу то, что уже представлял десятки раз этой ночью, но только дважды видел в живую, не смея касаться.

На секунду — всего на секунду — я позволил себе представить, как сомкну губы на твердой вершине, вытягивая из Леры сладкий стон

В паху стало тесно от подобной мысли. Член был самым большим моим предателем, когда дело касалось этой женщины.

— Я хочу быть как она, — выдохнула Лера совершенно неожиданное, но в этом «она» было столько презрения, что я невольно усмехнулся.

— Как… она? — переспрашиваю, не отрывая взгляда от её лица, хотя всё требует вновь опустить взгляд ниже.

— Иметь смелость... — Лера облизывает губы, этот невинный жест отзывается налитой кровью внизу. — Смелость показать, что я...

Она замолчала, не договорив. Глаза опустила, уставившись на мою грудь, на расстёгнутую верхнюю пуговицу рубашки. Хотело зарычать от тягучей патоки, что разлилась в воздухе, но с этой малышкой так нельзя. Этой девочке я подарю всю свою нежность.

— Что, жаным? — меня потряхивает, переключаюсь на татарский, не в силах говорить на одном языке с той, что выворачивает душу. — Что, милая? Кара әле мина, жаным… Син — минем яктылыгым (²), —  только и могу выдохнуть, и в этом помещается всё: и вопрос, и мольба, и обещание, и предупреждение, и нежность, и голод, и страх спугнуть, и желание никогда не отпускать. — Син беләсенме, мин синен өчен ничек янам? Мин синен күзләрендә ничек югалам? Әйт, жаным, әйт, син дә минем белән бергә янасынмы? Син минем канымны яндырасын, син минем акылымны аласын, син минем йөрәгемне үз кулына аласын һәм кысасын, кысасын, кысасын... Мин сулый алмыйм, мин яши алмыйм, мин фәрештәләрне дә, шайтаннарны да оныттым — син гына калдын, син генә, бер син . (³)

Лера не понимала ни слова — это легко читается в расширенных зрачках, в том, как она наморщила лоб, словно пытаясь поймать ускользающий смысл.

Её губы беззвучно зашевелились, повторяя за мной, пытаясь воспроизвести эти чужие для её уха сочетания звуков.

«Җаным» — прошептала Лера, и хотя вышло неумело, с мягким выговором, где нужно твёрдое, с придыханием там, где нужно горловое, — это было самым прекрасным звуком, который я слышал в своей жизни. Она пыталась говорить на моём языке, пыталась стать ближе, чем это возможно.

— Җаным (⁴), — хрипло повторил я, давая ей возможность вслушаться и впитать каждую вибрацию, идущую из глубины. Глазами метался по ее лицу, запоминая навеки. — Так говорят той, без которой утро не наступает.

Лера заклодованно смотрела на меня, зрачки расширены настолько, что радужка превратилась в голубой ободок вокруг бездонной черноты.

Я протянул руку, кончиками пальцев коснулись её подбородка.

— Скажи, — бессильно прошептал, приближаясь к лицу Леры, чтобы наши губы разделяли считанные милиметры. — Скажи мне, жаным. Ты хочешь иметь смелость… на что?

Она вздрогнула, словно мой голос коснулся не слуха, а обнажённых нервов. Губы её приоткрылись, только прерывистое дыхание.

— Я хочу... — просипела Лера, срываясь во всхлип.

— Что ты хочешь? — не выдержал и провёл большим пальцем по её нижней губе, едва касаясь, но этого хватило, чтобы она закрыла глаза, запрокинув голову. Моя податливая кошечка, коснись — и растает в руках. — Скажи это мне. Не бойся. Здесь только ты и я. Никто не услышит и никто не осудит.

— Иметь смелость... — выдохнула она, поднимая ресницы. — Иметь смелость сказать вам, что... что я…

— Что ты…? — мой шепот на грани с безумием, прочерчиваю пальцем дорожку по ее шее до ключиц, следя глазами, как появляются мурашки

— Что я... влюблена в вас.

В л ю б л е н а.

Доля секунды, показавшаяся вечностью, и смысл этих слов обрушился на меня.

Я вскинул голову и впился взглядом в её небесные глаза, в которых слезы сорвались с ресниц, скатываясь по щекам, падая на обнаженные плечи.

Влюблена. В меня.

Эта женщина влюблена в меня.

Говорят, в древности существовало предание (⁵) о тех, кого любовь лишает рассудка — их называли Меджнунами, одержимыми любовью до потери себя, и считалось, что джинны пустыни крадут их сердца взамен на вечное горение в груди.

Но я смотрел на Леру и понимал: есть другая правда, которую сказители упустили.

Не джинны крадут душу — она сама, по доброй воле, перелетает в грудь той единственной, которая смотрит на тебя с такой отчаянной смелостью, и остается там навсегда.

И если это безумие, видеть сейчас, как слезы катятся по её щекам, падая на нагие плечи, если это безумие — знать, что без неё я больше не стану прежним…

Значит, я благословляю эту болезнь и готов носить её имя, как самое сладкое проклятие, до последнего вздоха.

И не было в этот миг ни ректора, ни стриптизерши, ни возраста, ни прошлого — были только она, я и тонкая нить между нами, которую уже не порвать.

ПЕРЕВОДЫ:

(¹) Ләгънәт > Проклятье

(²) Кара әле мина, жаным… Син — минем яктылыгым >

Посмотри на меня, душа моя. Ты — мой свет

(³) Син беләсенме, мин синен өчен ничек янам? Мин синен күзләрендә ничек югалам? Әйт, жаным, әйт, син дә минем белән бергә янасынмы? Син минем канымны яндырасын, син минем акылымны аласын, син минем йөрәгемне үз кулына аласын һәм кысасын, кысасын, кысасын... Мин сулый алмыйм, мин яши алмыйм, мин фәрештәләрне дә, шайтаннарны да оныттым — син гына калдын, син генә, бер син.

>>> Ты знаешь, как я сгораю из-за тебя? Как я теряюсь в твоих глазах? Скажи, душа моя, скажи — ты тоже горишь вместе со мной? Ты поджигаешь мою кровь, ты лишаешь меня разума, ты берешь моё сердце в свои руки и сжимаешь, сжимаешь, сжимаешь... Я не могу дышать, я не могу жить, я забыл и ангелов, и демонов — осталась только ты, только ты, одна лишь ты.

(⁴) Җаным > Душа моя

(⁵) Легенда VII века о Лейле и Меджнуне — безумная любовь, ради которой теряют рассудок.

Значение имени Меджнун — «одержимый джинном», «безумный».

Это легенда рассказывает о юноше Кайсе, который лишился рассудка от любви к Лейле, за что и получил прозвище Меджнун.

Разлученный с ней, он удалился в пустыню, а после ее смерти погиб от тоски на ее могиле. Эта история стала символом вечной любви на всем Востоке.