Глава 18. Провокация чистой воды

Лера

— И надевай что-нибудь удобное. Платье или юбку предпочтительнее. Так будет... практичнее для урока.

Дверь закрылась за Вадимом Дамировичем, и я рухнула обратно на кровать, закрывая лицо ладонями.

Всё тело подрагивало, словно по нему пропустили электрический разряд, который продолжал мерцать под кожей, не давая успокоиться, не давая выровнять дыхание, которое срывалось на короткие всхлипы.

Я до сих пор ощущала его руки на своих бёдрах, его губы на своём животе, его язык там, где никто и никогда не касался меня так, с таким благоговением, словно я была чем-то драгоценным, чем-то, что нужно беречь и лелеять.

Стон вырвался из горла помимо воли, я торопливо зажала себе рот рукой, боясь, что Он услышит из кухни. Поймёт, в каком состоянии я нахожусь, поймёт, что всё моё тело кричит от неудовлетворённого желания, которое он разжёг во мне на раз-два и оставил тлеть, не дав разгореться до конца.

Села на кровати, обхватывая колени руками и уткнувшись в них лбом, пытаясь собрать мысли. Сердце вот-вот вырвется и покатится по полу к его ногам, потому что оно уже не моё, оно принадлежит ему. Этому мужчине с татарским акцентом в русских словах и голосом, от которого я забываю, как дышать.

Это был уже второй раз. Вадим доводил меня до состояния, когда я готова была умолять его не останавливаться, когда все внутри жаждало продолжения. И оба раза он останавливался на самом интересном месте, оставляя меня на грани в томительном ожидании чего-то, чего я толком не понимала, но хотела так отчаянно, что готова была расплакаться от этой нужды.

Я хочу... Боже, как же я хочу, чтобы Вадим Дамирович дошёл до конца, чтобы взял меня, чтобы показал мне, каково это, когда мужчина берёт женщину не потому что надо исполнить супружеский долг, а потому что не может удержаться.

Потому что желание сжигает изнутри настолько сильно, что единственный способ облегчить его — это слиться воедино с тем единственным, от которого сердце не на месте.

Но ещё больше, ещё сильнее я хочу увидеть, как Вадим потеряет контроль. Как в его глазах появится та же нужда, что разрывает меня сейчас. Как его руки задрожат от желания, а голос сорвётся на хриплый шёпот.

Потому что только тогда, только если он окажется на той же грани, что и я, я смогу поверить до конца, что то признание, которое сорвалось с моих губ сегодня в его кабинете, не было ошибкой.

Что это не игра опытного мужчины, который развлекается со стриптизёршей, пока ему не надоест.

Только тогда я буду знать наверняка, что имею право надеяться.

Встала с кровати и подошла к шкафу, открывая дверцы и разглядывая свой скромный гардероб.

Он сказал...

Прижала ладони к щекам.

Вадим сказал надеть что-нибудь удобное…

Для урока.

От одной только этой фразы, произнесённой его низким голосом с лёгкой хрипотцой, внизу живота всё сжалось в предвкушении того, какой именно урок он мне устроит. Я закусила губу, пытаясь прогнать образы, которые лезли в голову один горячее другого.

Рукой уже потянулась к домашнему платью-халату на вешалке, к безопасному варианту, который прикроет меня и не даст повода думать, что я... что я хочу чего-то.

Но в последний момент я остановилась.

Потому что взгляд зацепился за полку, где лежали мои единственные два пеньюара — белый и красный, — которые Лилит подарила мне как-то на день рождения со словами "когда-нибудь тебе пригодятся".

Я тогда только рассмеялась, спрятав их в дальний угол и забыв о существовании, потому что кому они были нужны? У меня не было мужчины, перед которым хотелось бы предстать в таком откровенном виде. Да и вообще, вся эта история с соблазнением казалась мне чем-то из параллельной вселенной, где женщины уверены в себе, где они знают, что делать со своим телом, как двигаться, как смотреть, как дышать, чтобы свести мужчину с ума.

А я всегда чувствовала себя неловкой в этом плане. Неумелой. Словно мне не дали инструкцию, которую раздали всем остальным девушкам при рождении, объясняющую, как быть женщиной в глазах мужчины.

Но сейчас...

Пальцы сами собой потянулись к красному пеньюару, доставая его с полки и разглядывая. Атласная ткань переливалась в свете, падающем из окна, мех на рукавах и подоле был таким мягким, что хотелось прижать его к щеке. А длина... Я провела рукой по ткани, прикидывая, и поняла, что он едва-едва прикроет то, что должен прикрывать, оставляя меня почти полностью обнажённой.

Это безумие. Это глупость. Это...

Это единственный способ проверить, могу ли я влиять на него так же сильно, как он влияет на меня.

Закусила губу, и, ругая себя за то, что вообще думаю об этом, стянула с себя всё, что было на мне, оставаясь полностью обнажённой посреди комнаты. Бюстгальтер упал на пол, следом полетели мокрые насквозь трусики, свидетельство того, что Вадим сделал со мной.

Натянула пеньюар на голое тело и зажмурилась от ощущения того, как материал делал меня кем-то другим. Не матерью-одиночкой с кучей проблем. Не бывшей стриптизёршей, которая стыдится своего прошлого. А женщиной, которая готова рискнуть всем ради одного взгляда мужчины, которого… любит.

Завязала пояс на талии, но узел получился слабым, и я прекрасно понимала, что достаточно одного движения, одного рывка, чтобы он развязался, обнажив меня полностью перед его глазами.

Подошла к зеркалу и не узнала себя.

Волосы растрепались, падая на плечи светлым водопадом. Губы припухли и покраснели от того, как сильно я кусала их, пытаясь сдержать стоны. Глаза блестели каким-то лихорадочным блеском, таким, который я видела только в кино, когда героини смотрели на своих возлюбленных перед тем, как отдаться им.

Провела пальцами по волосам, пытаясь придать им хоть какой-то порядок, вспушила локоны, чтобы они свободно ниспадали, обрамляя лицо.

Посмотрела на своё отражение ещё раз и закрыла лицо руками.

Что я творю? Господи, что я вообще делаю?

Сейчас я выйду на кухню в этом... в этом наряде, который оставляет на воображение меньше, чем мой рабочий костюм в клубе, а Вадим посмотрит на меня и... И что? Скажет, что я напридумывала лишнего?

Но воспоминание о том, как он смотрел на меня несколько минут назад, остановило панику. Это было не то, как мужчина смотрит на женщину, которую хочет просто использовать и забыть.

Это было...

Это было то, как смотрят на человека, которого...

А, была не была!

До дрожи хотелось, чтобы Вадим снова коснулся меня.

Вышла из комнаты.

Ноги были словно чужие, они не слушались, но я прошла через пустую гостиную на смежную с ней кухню. Вадим Дамирович сидел за обеденным столом спиной ко мне, склонившись над ноутбуком, и печатал что-то. Широкие плечи под тёмной футболкой, короткие тёмные волосы с проседью на висках, прямая спина

Я приблизилась, босые ноги беззвучно ступали по паркету. Ещё несколько шагов. Ещё два. Один. Сейчас он обернётся, увидит меня, и тогда...

— Что будешь готовить, жаным? — спросил, не оборачиваясь, но это обращение на его языке, которое я уже знала — душа моя, — ударило прямо в солнечное сплетение.

Голос его прозвучал спокойно, без намёка на удивление, словно он с самого начала знал, что я здесь. Я собралась с духом, заставляя себя дышать, и непринуждённо прошла мимо него к холодильнику, стараясь не показать, как дрожат колени.

— Думаю, начнём с борща, — открыла дверцу и спряталась за ней, не в силах пока встретиться с ним взглядом. — Вы любите борщ, Вадим Дамирович? Я умею готовить хороший борщ, мама меня научила, когда мне было лет двенадцать, и с тех пор я...

Слова застряли в горле, когда его руки легли мне на бёдра. Тёплые ладони скользнули вверх, к талии, обхватывая меня через пеньюар, и я вцепилась в открытую дверцу холодильника, судорожно вдыхая холодный воздух, который совершенно не помогал остудить жар, разливающийся по телу.

Вадим Дамирович наклонился, касаясь меня губами, горячее дыхание обжигало, когда он прошептал низким голосом, от которого внизу живота всё сжалось:

— Что это ты делаешь, девочка?

Открыла рот, пытаясь выдавить из себя хоть что-то, но в этот момент его губы переместились с уха на плечо, целуя поверх ткани, и все мысли вылетели из головы, остался только Вадим.

— Я... — сипло пробормотала, судорожно вдыхая. — Я просто готовлю для вас обед, Вадим Дамирович. Разве... разве я делаю что-то не так?

Услышала его хриплый смешок прямо у шеи, почувствовав вибрацию голоса, которая прошла сквозь меня. А потом руки исчезли, оставив меня стоять у открытого холодильника с бешено колотящимся сердцем.

Обернулась, тяжело дыша, и как раз увидела, как Вадим Дамирович возвращается к столу. Садится. Откидывается на спинку стула, словно ничего не произошло, словно не только что не прижимал меня к себе и не шептал мне на ухо голосом, из-за которого хотелось забыть про борщ и про всё на свете.

Он вновь открыл ноутбук, возвращая внимание делам.

Я выдохнула, пытаясь успокоиться, и повернулась обратно к холодильнику, доставая всё необходимое на автомате. Потому что руки помнили эти движения, даже когда голова отказывалась думать о чём-то кроме одного конкретного мужчины.

Свёкла, морковь, капуста, картошка, лук, помидоры, всё легло на столешницу, и я включила воду, принимаясь мыть овощи.

Вадим не смотрел в ноутбук.

Я знала это точно, потому ощущала его взгляд всем существом. Он окутывал меня с ног до головы, заставляя неловко переминаться с ноги на ногу. И от этого понимания кожа покрывалась мурашками, а живот исходил в сладкой истоме, от которой пальцы на ногах подгибались.

Надо готовить. Надо делать вид, что всё нормально. Что я не чувствую его взгляд на себе. Что меня не бросает в жар от одной мысли о том, что под этим пеньюаром я голая. Что если он подойдёт, если развяжет пояс, если...

— Лера, — голос Вадима прозвучал так неожиданно, что я вздрогнула, едва не порезав палец, когда уже принялась за чистку овощей.

— Да? — ответила, не оборачиваясь.

— Почему ты хочешь поступать на юриста?

Задумалась, споласкивая руки.

— Это... это моя мечта, я хочу помогать людям, которые оказались в такой же ситуации, как я.

Вадим помолчал, поборабанив пальцами по столу.

— Тебе придётся сдавать не самые простые экзамены, — продолжил он, когда Вадим Дамирович говорил о работе, его голос становился таким суровым, что это заставляло задерживать дыхание. — Это сложные предметы, особенно для того, кто не учился несколько лет. Придётся много работать и заниматься. Много... практиковаться.

Последнее слово Вадим произнёс с такой многозначительной паузой, что я поняла: речь идёт не только об учёбе. Щёки запылали от смущения, и я торопливо поставила кастрюлю с водой на плиту, включая газ и делая вид, что не поняла намека.

— Я готова работать, — выдохнула. — Готова заниматься столько, сколько потребуется. Я... я хочу доказать, что могу быть не только... не только той, кем была.

Тишина, которая повисла после моих слов, была настолько осязаемой, что я невольно обернулась, не выдержав, и встретилась с его взглядом. Вадим Дамирович смотрел на меня так, словно читал каждую мою мысль, каждый страх, который я пыталась спрятать.

— Ты и так доказываешь это каждый день, жаным, — наклонив голову, твердо сказал он. — Просто тем, что не сдаёшься. Тем, что борешься за Мишу. У тебя дрожат руки, девочка.

Опустила взгляд на ладони и правда увидела, что пальцы подрагивают, держа нож. Быстро отвернулась, делая вид, что проверяю, не закипела ли вода.

— Я... я не очень хорошо знаю историю, если честно, — призналась, переводя тему. — В школе у меня были проблемы с этим предметом. Столько дат, столько имён... я всё путала.

— История — это не про даты, жаным, — Вадим Дамирович печатал что-то, не поднимая головы. — История — это про то, как одно действие порождает другое. Как решение одного человека меняет судьбы тысяч. Как маленькая искра разжигает пожар, который невозможно потушить. Понимаешь?

Нарезала картошку, бросая кубики в кипящую воду. Конечно, понимала. Как одно решение пойти работать в клуб изменило всю мою жизнь. Как один танец для этого мужчины привёл меня на эту кухню, в этом пеньюаре.

— Например, возьмём Османскую империю, — в тоне Вадима появилась интонация преподавателя, и это было… очень будоражаще. — О которой, кстати, у нас сегодня вечером будет… ммм… подробный разговор. Расцвет империи пришёлся на правление Сулеймана Великолепного в шестнадцатом веке. Но что интересно — не военные победы сделали его по-настоящему великим. А то, как он смог объединить в себе силу завоевателя и мудрость правителя. Как он понимал, когда нужно надавить, а когда — отступить. Когда взять напором, а когда — терпением.

Я чистила морковь, но руки снова начали дрожать, потому что слышала подтекст в каждом слове. Вадим говорил не об империях и султанах. Он говорил о нас, о том, что происходило между нами. О том, как он надавливает и отступает. Как берёт и отпускает. Как растягивает это ожидание до предела.

Стало невыносимо жарко. Я отложила нож, взяла кухонное полотенце и начала обмахиваться им, приоткрывая запа́х пеньюара на груди, чтобы впустить хоть немного прохладного воздуха.

И взгляд Вадима Дамировича сразу нашёл меня, задержался на декольте, потом вернулся к экрану ноутбука.

— Жарко, девочка? — с улыбкой спросил он.

— Немного, — призналась я, продолжая обмахиваться и прекрасно понимая, что вырез пеньюара расходится всё сильнее, открывая ложбинку между грудей. — Духовка, плита... всё вместе...

— Хочешь…

Хочу!

— …открою окно? — закончил Вадим.

— Нет, нет, всё в порядке, — я опустила полотенце, возвращаясь к готовке.