Глава 9. Откровения

Вадим

Я перестал быть ректором, профессором, человеком с безупречной репутацией и манерами. Всё, кем я был в эту секунду, —  это мужчина, который только что видел, как ударили его женщину.

Три ступени. Я преодолел их одним прыжком, даже не ощутив, как подошвы ботинок коснулись бетона. Впился в ворот куртки этого ублюдка, сгребая ткань в кулак. С силой впечатал его спиной в стену подъезда, даже штукатурка зашелестела, осыпаясь белесой крошкой на его плечи.

Затылок глухо ударился о бетон, зубы клацнули. В маленьких глазках промелькнул первый проблеск осознания. Осознания того, что он совершил ошибку.

Я навис над ним, придавливая к стене всем весом, локтем упираясь в его горло. Произнёс, не оборачиваясь, голос, повинуясь выдержке, был спокоен на фоне шторма, бушующего внутри:

— Лерочка, уведи Мишу.

За спиной только рыдания в ответ. Детский плач, от которого скулы свело ещё сильнее. И едва слышные женские, словно Лера зажимала себе рот, чтобы не напугать сына ещё больше. Потом всхлипы стали тише, послышался шорох одежды, неуверенные шаги, и наконец её голос:

— Вадим Дамирович, вы... Я...

Я слегка повернул к ней голову, не ослабляя хватки. Заставил себя улыбнуться. Мягко, насколько мог, хотя внутри всё выло от злости.

Лера стояла в дверном проёме с Мишей на руках, прижимая его к себе. Мальчик был не маленький для своих пяти лет, а она — совсем птичка, миниатюрная очень, с покрасневшей щекой, на которой уже наливался след от удара.

Позади неё маячила Света, бледная как мел, одной рукой вцепившаяся в дверной косяк, другой прижимающая к губам ладонь.

— Иди, Лера, — спокойно повторил. — Я приду через пару минут. Не пугай сына.

Мишка уткнулся ей в шею, плечики вздрагивали от всхлипов. И это, видимо, пересилило всё остальное. Страх, замешательство, стыд, — все осталось позади для неё. Лера крепче прижала к себе ребёнка, сделала шаг назад, потом ещё один, развернулась и быстро ушла вглубь квартиры. За ней последовала и Света, бормоча что-то успокаивающее.

Я выдохнул через стиснутые зубы. Она в безопасности. И мальчик в безопасности.

Теперь можно заняться этой мразью.

Вернул внимание мужику, который всё это время извивался в моей хватке, пытаясь вырваться. Бесполезно, разумеется. Наивный.

Это я в университете — профессор в строгом костюме, читающий лекции о Византийской империи. А боксом и железкой я занимаюсь с шестнадцати лет, четыре раза в неделю, без перерывов и отпусков, без послаблений. Потому что дисциплина тела — это дисциплина разума. А мне нужно и то, и другое, чтобы оставаться тем, кем я являюсь.

Так что этот сопляк мог дёргаться сколько угодно, с тем же успехом он мог бы пытаться сдвинуть стену, к которой я его прижимал.

Рассматривал я его с отвращением, которое даже не пытался скрывать.

И что Лера в нём нашла?

Белобрысый, с жидкими волосинками, зализанными набок, уже обозначившееся пивное пузо натягивало дешёвую куртку, холестериновые щёки, глазки бегающие, маленькие, как у хорька. Жидкая плюгавая бородёнка, которая не добавляла ему ни мужественности, ни характера. Только усиливала впечатление трусливой посредственности. Руки короткопалые, с обгрызенными ногтями.

И это ничтожество посмело поднять руку на женщину. На женщину в целом и на мою женщину конкретно.

— Ты, — я наклонился ближе, так, чтобы мои слова вошли в его дурную башку без потерь по дороге, — ещё раз подойдёшь к ней. Ещё раз появишься в этом подъезде, и я спущу тебя с лестницы. А потом найму таких адвокатов, что ты мне должен останешься за нанесение оскорблений. Я тебя за насилие над девчонкой и преследование засажу так, что ты будешь только на небо в клеточку любоваться, понял?

Он таращился на меня выпученными глазками, рот приоткрылся, обнажая неровные зубы. Видимо, не привык к тому, что кто-то способен ответить ему тем же языком силы, на котором он разговаривал с беззащитными женщинами и пятилетними мальчиками в инвалидных колясках.

Пытался что-то сказать, но из горла вылетали только хрипы, потому что мой локоть передавливал ему трахею ровно настолько, чтобы было трудно дышать, но не настолько, чтобы он потерял сознание.

Мне нужно было, чтобы он слышал. Услышал. Каждое. Слово.

Снова дёрнулся, попытался оттолкнуть меня, зашипел сквозь зубы:

— Ты чё, сука...

Я встряхнул его, как встряхивают нашкодившую дворнягу. Его зубы со стуком клацнули друг о друга, прикусывая язык. Он взвыл, в уголке рта проступила кровь, глаза его заслезились от боли и бессильной злобы.

— Ты понял меня? — переспросил, обхватывая его шею ладонью, давая почувствовать, что могу сжать в любой момент. Он судорожно сглотнул под моей рукой. — Кивни.

Он мелко закивал, как крыса, загнанная в угол.

Я разжал пальцы, отпуская его, и сразу развернулся, не удостоив даже взглядом напоследок. Этот тип не заслуживал моего внимания, моего времени, даже секунды моих мыслей.

Сделал шаг к двери квартиры, когда в спину мне прилетело. Ядовитое и трусливое дерьмо, как и следовало ожидать от подобного отребья:

— Нравится с чужой сукой спать, а?

Я остановился.

Со вздохом обернулся через плечо. Мужик все ещё стоял у стены, потирая шею. На его перекошенной роже было написано то выражение, которое я наблюдал сотни раз у людей определённого сорта: злоба бессилия, помноженная на тупую спесь, которая заставляет их лаять вслед тому, кто сильнее, когда опасность, как им кажется, миновала. Тупо, очень тупо.

— Что ты сказал? — голос мой почти ласковым. И именно от этого тона мужик, кажется, наконец осознал, что перешёл черту.

Но отступать было поздно. Или он был слишком туп, чтобы это понять.

— Что слышал, — выплюнул он злобно, хотя голос уже дрожал, и бравада лопалась на глазах, как мыльный пузырь. — Это ты тут никаких прав не имеешь, я её муж! Суку делишь! Думаешь, много её ещё трахает на работе, а?!

Поджал губы и расстегнул манжету рубашки, подтягивая рукав вместе с пальто до локтя, обнажая предплечье, перевитое венами. Его глаза метнулись к моему кулаку, который я сжал и поднял на уровень его лица. В этот момент вся его наигранная дерзость рассыпалась в прах.

Он по-бабьи завизжал и закрылся руками, вжимаясь в стену, скрючиваясь.

Но я уже замахнулся.

Кулак врезался в его скулу с глухим отвратительно-приятным звуком, который знаком каждому, кто хоть раз выходил на ринг. Голова мужика мотнулась вбок, колени подогнулись. Он сполз по стене на грязный пол подъезда, скуля и зажимая лицо ладонями, между пальцами уже сочилась кровь изо рта.

— Я тебя предупредил, — равно произнёс, глядя на него сверху вниз.

Развернулся и зашагал к квартире, на ходу одёргивая рукав рубашки, пальто, застёгивая манжету обратно. Костяшки ныли приятной болью. Не впервой.

Дверь квартиры была распахнута, замок выломан, я попытался закрыть её как мог. Деревянная створка с порванной ватной обивкой еле держалась на петлях, но внутренняя цепочка оказалась цела, и я накинул её, понимая, что это скорее символический жест, чем реальная защита. Завтра вызову мастера. Нет, к чёрту.

Скинул пальто, повесив его на свободный крючок в крошечной прихожей, между Лериной курточкой и Мишиным пуховиком с нашивкой в виде красной гоночной машинки. Разулся, оставляя ботинки у порога, и прошёл вглубь квартиры, ориентируясь на приглушённые голоса.

В единственной комнате, которая, судя по раскладному дивану с подушками и пледом, заменяла и спальню, и детскую, и гостиную, горел ночник в виде полумесяца на стене.

Мишка лежал на диване, укрытый одеялом с мультяшными динозаврами, и грустно перебирал маленькие пластмассовые машинки, выстраивая их в ряд на краю подушки. Его щёки ещё были мокрыми от слёз, но плакать он перестал. На его лице застыло выражение какой-то недетской сосредоточенности, словно он пытался забыть то, что произошло.

Лера сидела на краю дивана, подтыкая ему одеяло со всех сторон, создавая кокон безопасности. Её движения были нежными, руки матери, которая делала это тысячу раз и сделает ещё тысячу.

Света стояла чуть поодаль, у комода, и трясущимися руками капала себе что-то в пластиковый стаканчик. Капли срывались мимо, падая на деревянную поверхность, но женщина этого не замечала, её глаза были всё ещё расширены от пережитого.

Вот Лера наклонилась и поцеловала мальчика в лоб, задержав губы на его коже, словно хотела впитать в себя весь его страх и забрать навсегда. Провела ладонью по его вихрам, приглаживая непослушные пряди.

Пятилетний Мишка от маминой ласки даже нахмурился, совсем по-взрослому, так, как хмурятся мальчишки, которые не хотят, чтобы их считали маленькими. Но тут же потянулся к ней обеими руками, обнимая за шею:

— Мамочка, а он больше не придёт?

Лера закрыла глаза. Я увидел, как дрогнули её ресницы, как она задержала дыхание на секунду, прежде чем ответить тёплым голосом, в котором не было ни тени той паники, что терзала её минуту назад:

— Не придёт, родной. Спи, золотце.

Мишка кивнул, успокоенный её голосом, близостью, её руками, которые гладили его по головке. Закрыл глаза, устраивая голову поудобнее на подушке, и через минуту его дыхание стало глубже.

Не заснул, но успокоился.

Я прислонился плечом к дверному косяку, наблюдая за этой сценой. Нечто горячее ворочалось у меня в груди. Что-то мне тут не нравится. Не то, как Лера обнимала сына, не то, как мальчик засыпал, успокоенный её присутствием. Нет. Что-то не так во всей этой истории.

«Он больше не придёт?» — не “почему он кричал”. А именно — «он больше не придёт?», как спрашивают о том, что случалось уже не раз и не два. Как спрашивают о кошмаре, который возвращается регулярно.

Эта падла приходила сюда и раньше.

— Лера, — негромко позвал, чтобы не потревожить мальчика, — можно тебя на минуту?

Она подняла на меня глаза, кивнула и осторожно высвободилась из Мишиных объятий. Света, уже немного пришедшая в себя, опустилась на стул у изголовья дивана, забирая на себя молчаливую вахту.

Я развернулся и прошёл на кухню. Пяток квадратных метров, крошечное окно с замёрзшими узорами на стекле, пожелтевший тюль, два стула и стол, накрытый клеёнкой в клетку, на подоконнике — герань в горшке, единственное живое пятно цвета во всём этом аскетичном пространстве.

Остановился у окна, скрестив руки на груди, и уставился на тёмный двор, где ветер гонял позёмку между припаркованных машин. Мигающий фонарь бросал жёлтый свет на заснеженные скамейки и детскую площадку с покосившейся горкой.

Мыслей было слишком много, и все они неслись одновременно. Информация, которую выблевал этот ублюдок на лестничной клетке, требовала осмысления.

«Она моя жена».

Жена. Не бывшая.

Жена.

Позади послышались неуверенные шаги, словно Лера приближалась ко мне, не зная, укушу ли или позволю подойти.

Она остановилась. Мнётся нерешительно, переступая с ноги на ногу, я слышу по шороху её капроновых носочков по линолеуму. Не решается заговорить первой, не решается подойти ближе, повисла где-то в неопределённости между страхом и надеждой. Мне знакомо это состояние — так студенты стоят перед кабинетом декана, не зная, накажут их или помилуют.

Вздохнул. Тяжело и глубоко, выпуская из себя злость с каждым выдохом, оставляя только то, что было нужно.

Повернулся к Лере.

Она стояла в двух шагах от меня, обхватив себя руками, втянув голову в плечи. Совсем крошечная в моей огромной толстовке, рукава которой закрывали ей ладони полностью, оставляя торчать только кончики пальцев.

Волосы растрёпаны, глаза покрасневшие и опухшие от слёз, на левой щеке уже скоротечно наливающийся синяк, слегка багровый по краям, переходящий в светло-лиловый к центру.

Губа прикушена, подбородок трясется, и вся она выглядела так, словно ждёт удара. Словесного удара. Осуждения и приговора.

Я прислоился поясницей к подоконнику, встал, расставив ноги на ширину плеч, и молча протянул ей ладонь.

Лера посмотрела на мою руку, потом подняла взгляд на моё лицо, снова опустила на руку. Прикусила и без того искусанную губу. Наблюдал, как в её глазах идёт борьба.

Доверие победило.

Её пальчики легли в мою ладонь. Сомкнул пальцы вокруг руки, ощущая, как она вся вздрогнула от этого прикосновения. Мягко потянул её на себя, притягивая ближе, и когда Лера оказалась достаточно близко, обнял за талию, смыкая руки у неё за спиной, замыкая кольцо, в котором она была в безопасности от всего мира.

Ладошки упёрлись мне в грудь, такие небольшие на фоне моих грудных мышц. Она не отстранялась, но и не прижималась. Замерла где-то посередине, глядя на свои пальцы, лежащие на рубашке, словно не верила, что это происходит по-настоящему.

— Лера, — тихо позвал ее, она едва заметно вздрогнула от звука моего голоса, такого близкого, — я кое-что услышал от твоего бывшего и хочу услышать теперь это от тебя.

Она понуро кивнула, не поднимая глаз. Плечи её опустились ещё ниже, словно на них легла очередная непосильная ноша, ещё одна, в бесконечной череде.

Так дело не пойдёт. Подцепил её подбородок пальцами, приподнимая и заставляя посмотреть мне в глаза. Голубые омуты были полны слёз, которым Лера упрямо не давала пролиться, удерживая на ресницах, балансируя на грани.

— Лера, он всё ещё твой муж?

И вот тут в её глазах я увидел то, чего боялся увидеть больше всего. Не гнев и не обиду, не отрицание. Глубокий стыд, тот сорт стыда, который человек несёт годами, как клеймо, который разъедает изнутри и не даёт дышать полной грудью.

Вот тебе и приехали…