7

Мы поднимаемся в лифте, все впятером. Тишина… Я держу ее за локоть, вжимая в угол. Крепко. Наверняка, останутся синяки. Мне даже хочется этого, чтобы хоть как-то дать ей почувствовать «синяки» на моих внутренностях, которые я «набил» своими бессонными ночами за этот месяц.

Поворачиваю ключ и пинком открываю дверь, не отпуская ее локоть. Вталкиваю заразу внутрь. Остальные заходят следом за мной.

— Всё, пацаны, спасибо. Дальше я сам.

Пожимаю руку Тери, Кипишу…

— Не жести… — стреляет он в нее глазами. — Малышка совсем.

Не за того персонажа ты волнуешься, Кипиш, — вздыхаю я.

— Ян… — ловит ее взгляд Тери. — Из-за чего бы ты ни ушла… Это недоразумение. Отвечаю.

— Тогда, ты проотвечался, Тери.

Она выдергивает из моих пальцев свой локоть и уходит в комнату.

Протягиваю руку Гарику.

Начинает тянуть свою и замирает, так и не дотянув ладонь.

— Погоди. Я хочу поговорить сначала с Яной.

Переглянувшись, Тери с Кипишем выходят, захлопывая за собой дверь.

Между нами все начинает застывать. Мне не нравится взгляд Гарика.

— Зачем?

— Я помог тебе ее найти, Арчи. Вернуть сюда силой. А теперь я не уверен, что стоило.

— Почему?

— Не смей ее трогать.

Невесело усмехаюсь.

— Ты что, реально думаешь, что я ее… бью? — в недоумении развожу руками.

Закрывает глаза. Глубокий вдох.

— Я б лупил за такое. Честно. Но… дай нам просто пять минут поговорить. Чтобы я уехал отсюда спокойно.

— Яна, — повышаю голос. — Подойди.

А, ну да… Прям сорвалась, «бежит, аж волосы назад»…

— Ладно, зайди.

Проходит в комнату мимо меня. Я замираю в арке, облокачиваясь плечом на косяк.

Яна на кресле, ноги поджаты, смотрит в сторону, глаза зло прищурены.

Он садится перед ней, перед креслом.

Вздрагивает. Неуверенно поворачивается. Они смотрят друг другу в глаза. Долго.

— Яночка…

И я вижу, как по ее лицу начинают литься слезы, и дрожат губы. Она моргает, пытаясь сдержаться, но ничего не выходит, и они льются.

Это — как нокдаун для меня. Выносит. Напрочь. Мгновенно. И я, задыхаясь, смотрю на ее лицо.

Плачет. С ним. Открывается… Ему. Чужому!! Со мной — никогда ТАК.

Это даже не удар по лицу. И даже хуже, чем это извещение о разводе.

Эти ее слезы… эта открытость другому мужчине…

— Гарик. Ушел.

Не реагирует.

— УШЕЛ, Гарик! — начинаю орать я. — Быстро!

Неужели он не понимает, что нельзя смотреть на мою «обнаженную» жену?!?

Мне хочется закрыть ее, спрятать, чтобы никто не видел этого, НИКОГДА!

Я даже не уверен, что сам имею право это видеть.

Он встает, разворачивается ко мне. Меня трясет, я и дышу с трудом.

— Уходи…

— Не смей, слышишь? — он говорит мне одними губами, предупреждающе качая головой.

Что происходит? Что, бл*ть, происходит, я не понимаю!!

Проходит мимо меня в коридор.

— Арчи…

— Что?!

— Что ты сделал? На самом деле.

Да ну не знаю я!!!

— Сейчас выясню.

— Ласково. Не обижай ее.

Киваю.

Я буду стараться.

— Арчи?

— Ну, что еще?

— Я позвоню чуть позже. Дашь мне Яну.

Яну тебе дать? — скручивает меня.

Но он же друг мне.

Ты же друг мне, Гарик? Зачем ты просишь такие вещи?

Минуту мы смотрим с ним друг на друга. Противостояние затягивается.

— Нет, — качаю я головой. — Не дам.

— Всё. Спокойно. Позвоню — поговорим.

Уходит. Закрываю дверь на ключ. Убираю его подальше.

Возвращаюсь в комнату.

Об этой ее удушающей обнаженности напоминают теперь только разводы туши по горящим щекам. Губы тоже вздрагивают. Но уже далеко не по-детски. А в циничной усмешке. Все. Закрылась.

Разворачиваю ее кресло к столу. И свое тоже. Сажусь. Снимаю цепочку, с нее со звоном скатываются наши обручальные кольца.

— Ничего не хочешь сказать мне, Яна?

Поднимает глаза на стену.

— Здесь все написано.

— Хорошо, — даже не собираюсь спорить. — Хорошо.

Мы так долго не виделись, и я, теряя мысль, просто всматриваюсь в ее черты. Изменилась…

Не могу понять, в чем именно. Черты лица, что ли, обострились, стали более взрослыми. И взгляд стал другой.

Очень больно разговаривать сейчас о сути. Мне нужно время отдышаться. Поэтому я начинаю издалека.

— Зачем ты забрала мои деньги?

Не глядя на меня, усмехается.

— Они мне очень нужны.

— Для чего?

Молчит.

— Хорошо, — терпеливо киваю я. — Нужны, так нужны.

Хмурясь, крутит в руках телефон.

— Дай-ка… — протягиваю я ладонь.

Отдергивает руку.

— Я сказал: дай сюда.

Приподнимаюсь, перехватываю ее руку и выдергиваю телефон.

— Скотина… — рычит она, растирая запястье.

Ввожу пароль. Не реагирует. Еще раз. Нет. Еще раз.

— Ты что, сменила пароль? — поднимаю на нее глаза.

Уже не помню, чья конкретно ревность сподвигла нас на это, но очень быстро мы договорились, что телефоны у нас — прозрачная территория. И ни разу не пожалел об этом.

— Пароль.

Не реагирует. Мне хочется постучать телефоном об стол. Основательно, чтобы рассыпался. Я хочу знать, что внутри.

— И чего мы там прячем?

«Другой мужчина», — начинает коротить меня. — «Всегда был рядом».

— Тебя больше это не касается.

— Я муж твой, — кладу перед ней свой телефон. — Здесь старый пароль.

Не прикасается.

— Мне больше не интересен твой пароль. Трахай кого хочешь.

— Тебя хочу.

— А я не тебя.

Другой мужчина…

Нет. Стоп.

Если я начну об этом думать, мы не поговорим. Я убью ее просто!

Но, почему-то, категорически ни о чем больше не могу говорить, кроме как…

— Ты плакала сейчас. Перед ним. Почему?

Это важно мне. Очень.

На секунду ее губы опять трогательно вздрагивают, но она сжимает их, отворачиваясь от меня.

— Если ты хочешь плакать, передо мной плачь, — сжимаю я челюсти. — Не смей ни перед кем больше.

— Какой в этом смысл?

— Я не знаю, какой в этом смысл. Ты скажи мне.

Она молчит, а я пытаюсь понять — какой в этом смысл.

— Говори.

— Нет никакого смысла.

Ее телефон в моей руке вздрагивает СМСкой.

Третий час…

— Пароль.

Встает. Идет на кухню. Костяшки штор гремят.

— Дверь замкнута, ты не выйдешь.

— Не выйду, так полетаю…

Машинально смотрю на дверь балкона. Нет. Не верю. Она, конечно, дура, но дура неглупая. Нет смысла в таких полетах.

Кручу в руках ее телефон.

Пароль графический. Тут логика не поможет. Это не цифровой, и даже не «пальчик», который можно и силой приложить к экрану.

Мне нужно попасть внутрь. Почему-то мне кажется это очень важным. И дело даже не в ревности… не только в ней.

Иду следом за ней на кухню.

Критически осматривает холодильник. Да, пустой… Как-то все не до этого было.

— Голодная?

— Чаю попью.

— Что заказать?

— Крылья…

Включает чайник. Не дождавшись, пока закипит, выключает, уходит в коридор. Иду за ней.

Возвращается в комнату, скидывает куртку. Открывает шкаф, там, внизу, постельное и плед. Забирает плед. Укутывается в него. Возвращается в кресло, закрывает глаза.

— Чай?

— Расхотела.

— Шампанского? Новый год, все-таки…

— Ну, так я тебя поздравляю, Арчи. «Как новый год встретишь, так и проведешь»… Это самый о*уительный праздник, что со мной случался. Спасибо за сказочный предстоящий год!

Праздник тебе не нравится? Хорошо.

Заношу из коридора елку.

— Ты хотела ёлку.

Скептически смотрит.

— Почему она сломана?

— Не входила в багажник.

— Купил бы поменьше.

— Ты хотела большую.

— Ну, ты же все равно отломал от нее половину. Смысл был — покупать большую?

Терпеливо закрываю глаза, сжимая пальцами переносицу.

Неужели непонятно? Когда я ее покупал, был уверен, что войдет.

Кладу на пол.

— Неадекватный…

Неадекватный?

— Кто это говорит? Прыгающая из окон девочка?

Она, почему-то, не отвечает, просто устало закрывая глаза. Почему? Раньше, пока не трахнешь как следует, она не останавливалась, провоцируя до последнего. Именно поэтому?

И у меня ноет все внутри от понимания этого факта. Не хочет меня больше…

Возвращаюсь за коробкой. Ставлю ее на стол.

— Вперед.

Вопросительно поднимает бровь.

— Наряжай свою ёлку.

Достаю из холодильника шампанское, бокалы, из закуски только яблоко и сырная нарезка. Набираю пиццерию — не берут. Суши — не отвечает. Кулинарию… Та же история! Новый год, да.

Режу яблоко на сырную тарелку. Забираю бокалы и бутылку.

Составляю все на стол. Наши кольца так и лежат там. Одно в другом.

Да, я не умею говорить. Не в принципе. Хреново получается именно с ней. И нам нужно расслабиться. Выпить. Открываю бутылку. Она с тревогой наблюдает за мной.

— Что? — разливаю шампанское в бокалы. — Обычное шампанское. Хорошее. Травить не собираюсь. Так придушу, если вдруг…

— Я не буду.

— С новым годом…

Чокаюсь об ее бокал. Выпиваю. Меня передергивает от вкуса. Не очень я шампанское…

Бокал не трогает. Мне уже сейчас хочется придушить ее и залить силой. Не по-настоящему, конечно. Это просто порыв. Опять издевается…

Достаю повестку в суд. Кладу перед ней.

Кольца, повестка… один бокал пустой, второй нетронутый.

Я смотрю на это все, и, наверное, моя крыша начинает подтекать. Почему-то рядом с ней всегда так, а сейчас особенно.

— Наряди елку, Яна, — не то чтобы я не понимаю, что это бред… — У нас семейный праздник.

Ее лицо болезненно вздрагивает.

— Она лежит на полу.

— От этого она не перестает быть елкой.

Открывает коробку, вытряхивает все сверху на ёлку. Потрошит гирлянды, конец с вилкой протягивает над столом, втыкает в розетку.

— Это что? — киваю я на елку.

— Авангард. «Я так вижу».

Гирлянды медленно мерцают, пряча за своими огоньками остальной хаос. Почти что сказочно.

Ладно. Пусть будет. Всё у нас через… авангард. И елка под стать.

Так…

Мне нужно сейчас сделать очень сложную, противоестественную для меня вещь. Но если я не сделаю это, со мной случится кое-что еще более противоестественное — ее не будет рядом. Совсем.

Встаю…

Медленно опускаюсь перед ней на колени. Ее глаза начинают увеличиваться. Я не могу прикасаться, и поэтому моя рука просто ложится рядом с ее.

Я не знаю, за что… Мне не за что. Но я видел, как на секунду с нее слетела маска тролля, и там, под ней, она плачет. Так, как будто бы есть, из-за чего. А значит, мне нужно…

— Яна… — хриплю я. — Прости меня…

Не знаю, чего я ожидал от этого. Но что-то идет не так. Я чувствую, как ее сносит. И ненависть ее чувствую, и разочарование, и отвращение.

Ее рука медленно отползает от моей, как будто я чем-то заражен.

— Если ты еще раз посмеешь извиниться… Я плюну тебе в лицо.

— Да за что?! — срывает меня. — Я не знаю, что тебе там наглючило… Но ты знаешь меня. И ты знаешь НАС. Неужели ты думаешь, что я стал бы с кем-то…

— Заткнись, Арчи. Мне неинтересно.

— Не прикасался я к Карине, и ни к кому другому тоже.

— Мне все равно.

Да, бл*ть, ДА! Я готов извиняться, оправдываться, обсуждать, договариваться, обещать! Что тебе еще нужно, что?!

— Я же НИЧЕГО не сделал.

— Не сделал. Больше не хочу иметь с тобой ничего общего. Открой дверь. Я хочу уйти.

Что за ахинея? — встряхиваюсь я.

Она пытается встать с кресла.

— Сидеть, — толкаю обратно.

О чем ты? — вглядываюсь в нее.

Она смотрит на меня так, как будто бы я обязан быть в курсе.

— Мне нужно в ванную… — отстраняюсь, позволяя ей встать.

Пять утра…

Достаю белье, застилаю диван. Убираю ее плед. Ухожу на кухню.

Люди говорят: утро вечера мудренее.

Я курю и жду, пока она ляжет.

И минут через сорок возвращаюсь.

Спит. Ни с краю, ни у стены. Ровно посередине. Под пледом. Мое одеяло и подушка — на кресле. Такой вот месседж.

Я могу разложить кресло и лечь. Но я не буду этого делать. С чего вдруг?

Забираю одеяло и ложусь рядом, притягивая ее за талию к себе.

Молча и остервенело пытается расцепить мои руки.

— НЕТ.

Я чувствую, как на моих кистях появляются содранные ее ногтями борозды. Перехватываю ее кисти, зажимая одной рукой, второй держу за талию. Пальцы чувствуют шрам. Они в правильном месте, наконец-то, мои пальцы.

— Спи.

Мы замираем, я слушаю ее дыхание. Оно такое, словно она рыдает. Но она не рыдает. Прикасаюсь пальцами к ее щекам, они сухие.

— Спи… — отпускаю руки, закрывая ладонями ее живот.

С усилием всовывает свои ладони между собой и моими. Замирает.

Спи, Яна, пожалуйста… Спи. Здесь. Со мной. «Как новый год встретишь…»

Гирлянды мерцают. Почти что праздник. С новым годом, Арчи, с новым годом.

Когда ее вырубает, и она расслабляется, спим мы почти как раньше, переплетаясь телами. Это тепло. Очень. И внутри меня практически расслабляется давно завязавшийся болезненный, удушающий узел.

Может, это и не очень уместно сейчас, но мое тело, чувствуя ее запах, сходит с ума, атакуя мозги горячими снами. Месяц я не прикасался к ней…

Я «голоден» до горячих обмороков. И мой член требовательно вжимается в ее бедро. Она спит, но дыхание ускоряется. Тоже снятся горячие сны?

Прижимаюсь губами к ее шее.

Не просыпайся только… Не хочу ничего вспоминать, осознавать, выслушивать, выпрашивать… Хочу чувствовать. Всё.

Пальцы двигаются вдоль стежков шрама к резинке стрингов.

Мое тело знает ее тело, и я расслабляюсь, отпуская его. Губы скользят по спине к лопаткам, между ними. И ее сонный стон заставляет мои глаза захлопнуться, превращая меня в совершенно неразумного… От возбуждения я, кажется, растекаюсь по дивану. Пальцы рефлекторно сжимают ее.

Резко напрягается. Проснулась!

С болезненным стоном прижимаюсь лицом к ее спине.

Это так правильно сейчас — продолжить то, что начали наши тела.

Давай… притворимся, как обычно… что любим друг друга…

Но она отстраняется. И мне кажется, что даже тот пожар, что сейчас пылает под нашим одеялом, застывает.

Нет, ничего, конечно, не будет.

Бл*ть…

И я переворачиваюсь на спину, пытаясь отдышаться. Мой член от возмущения сейчас вспорет одеяло, но нам, конечно же, ничего не обломится.

— Доброе утро, Яна, — мой голос срывается.

Вздрагивает.

Никогда не говорил ей этого. Никому, наверное, не говорил.

Садится, спуская ноги на пол.

Похудела…

— Очень мало доброго в этом утре. Открой мне дверь.

— Нет.

Встает, забирает с кресла свое полотенце и уходит в ванную.

Поднимаюсь следом. Заказываю все, что она любит, и еще много всякой еды. Цветы…

Никогда не дарил ей цветы. Понятия не имею, какие ей нравятся. Не интересовался. Но почему-то в памяти всплывает незаконченный рисунок из ее мастерской. Там цветы, каких-то розово-сиреневых оттенков. Заказываю похожие.