Глава 5

Майя чувствовала себя оглушённой. Когда она вернулась после прогулки в своё временное пристанище и её прямо в прихожей встретила незнакомая женщина, сразу объявившая, что хочет с ней поговорить, Майя подумала, что ей сейчас укажут на дверь. Наверное, супруге адвоката не понравилось, что на её территории будет околачиваться посторонняя особа. Она уже собиралась извиниться и уверить, что немедленно соберет свои немногочисленные вещи и исчезнет, но незнакомка неожиданно заговорила совсем о другом.

В первый момент, поняв, что той известно о ней слишком многое, Майя пришла в ужас. Это было даже не осознанное чувство, а уже привычный рефлекс, реакция загнанного зверя. Незнакомка — то есть, Ирма, которая действительно оказалась женой адвоката — сразу всё поняла.

— Не волнуйтесь, Майя, — её голос звучал доброжелательно, хоть и с профессионально выверенными интонациями. — Ваш муж не знает, где вы находитесь, и, разумеется, никто из нас не намерен ему сообщать. Сейчас вы в безопасности, и я гарантирую, что ни одно решение о дальнейших действиях не будет принято без вашего ведома и согласия.

Майя, обескураженная и таким напором, и смыслом сказанного, смогла лишь кивнуть и поглубже натянула рукава свитера, словно тот мог укрыть её от внешнего мира.

Ирма между тем продолжила говорить. О помощи, о борьбе и будущем. О разнообразии вариантов и ответственности перед собой. О правах, законодательстве и судебной практике. Майя была слишком растеряна, чтобы вникнуть хотя бы в половину услышанного. Сам факт того, что кто-то знал — по крайней мере, очень точно догадывался — о неприглядных реалиях её жизни и при этом был готов стать на её сторону, шокировал и парадоксальным образом пугал. Майя давно не верила, что нечто подобное окажется возможным.

Когда-то давно, годы назад, когда она ещё пыталась строить планы, она иногда забредала на женские форумы. Надеялась найти истории, похожие на её собственные, подбодриться словами поддержки, пусть и адресованными не ей лично, может быть, отыскать пару полезных советов, которые помогут ей выкарабкаться из трясины.

Всё оказалось совсем иначе. Вместо добрых слов Майя наткнулась на шквал осуждения и насмешек. «Если не уходит — значит, всё устраивает», — категорично обрубали женщины. «В таких отношениях всегда есть вторичная выгода, надо глубже копать». «Надо действовать, а не ныть, или кто-то должен за вас всё порешать?» «Типичная жертва, она и другого такого же найдёт». «Бывают такие бабы, сами напрашиваются, даже я бы врезала». «Это как надо мужика довести, чтобы он начал кулаками махать!» «Почему не уходит? Так тогда работать придётся! Проще же плакаться и продолжать сидеть ровно». Все колкие, жестокие фразы сливались в единый поток желчи. Майе казалось, она тонет в нём, окончательно теряя ориентиры, надежду, остатки уверенности.

Именно тогда она поняла, что мир никогда не будет на её стороне. Более счастливые люди попросту не могут понять, как она допустила в своей жизни настолько плачевную ситуацию, более сильные — почему оставалась в ней годами. Если заговорить, просить о помощи, первые будут смотреть на неё с недоверием, вторые — с презрением. И для всех она будет виновата сама.

Она уже не была готова к тому, что кто-то захочет подставить ей плечо. И сейчас вместо воодушевления и надежды ощутила лишь желание забиться поглубже в какой-нибудь тёмный угол, исчезнуть. У неё не осталось сил на борьбу. Не осталось веры, что из этого что-нибудь выйдет.

Но Ирма оказалась настойчивой и хотела знать правду, а Майя давно не умела отказывать. Она отвечала, сначала односложно и вымученно, а потом сама не заметила, как начала говорить откровенно, выставляя напоказ всю застарелую боль.

Они с Эдуардом познакомились, когда она училась в десятом классе. Молодой сотрудник полиции приехал по вызову, когда соседи в очередной раз попытались найти управу на её отца с собутыльниками, которые устроили потасовку в подъезде. Такое случалось уже не раз и всегда заканчивалось для разгульной компании или словесным предупреждением, или ночью в отделении. После первого эффекта хватало до следующего вечера, после второго — на несколько дней, а потом их квартира снова превращалась в притон.

Майя хорошо знала сценарий и даже не вышла из комнаты, когда в прихожей послышалась ругань отца и жалобное нытьё матери. Однако в тот вечер всё пошло по-другому. Голоса звучали дольше обычного, а потом в дверь её крохотной спальни кто-то постучал. Подобная деликатность была настолько поразительной, что Майя даже не сразу сообразила ответить. Когда она всё-таки отозвалась, на пороге показался молодой мужчина в форме.

— Младший лейтенант Стрельцов. Мне нужно задать вам несколько вопросов для протокола, — бодро сообщил он.

Всё это — и неожиданное внимание к её персоне, и обращение на «вы» — заставило растеряться настолько, что Майя в ответ только протянула что-то невразумительное. Видимо, сочтя это приглашением, полицейский вошёл, оставив дверь приоткрытой. С сомнением осмотрев шаткий колченогий стул — единственную, кроме кровати, мебель, на которую можно было сесть, — осторожно устроился на краю, положив перед собой открытый блокнот.

— Ваша комната? — зачем-то поинтересовался он, сканируя пространство глазами. Задержался взглядом на корешке её книги, которую Майя отложила, услышав стук в дверь, потом на ней самой.

Майя, до этого полулежавшая на кровати, опершись на две положенные друг на друга подушки и поджав под себя ноги, выпрямилась, одёрнула застиранную домашнюю тунику. Она порадовалась, что как раз накануне сделала уборку. Пусть их нищета бросалась в глаза, она хотя бы не выглядела неряхой.

— Так считается. Хотя на самом деле моя и мамина.

— А отец?

Майя не сдержала раздражённого фырканья и махнула рукой в том направлении, где в их двушке располагалась вторая спальня.

— Разве вы ещё не видели? Мы с мамой туда даже не заходим.

Это было правдой. Родители уже давно не ночевали вместе и, выражаясь словами её матери, «жили по-соседски». Правда, это соседство включало такие детали, как общие продукты, бытовую химию и коммунальные счета, которые покупались и оплачивались только её матерью. А ещё — постоянные попойки на их кухне, вечную неизбывную грязь в любой точке квартиры за пределами их маленькой комнаты, повторяющееся дебоширство, за которое перед соседями и полицией всегда слёзно оправдывалась мать.

Как-то раз та попробовала устроить бойкот и неделю не пополняла холодильник ничем, кроме вареной гречки и творога, который отец ненавидел. Закончилось всё безобразным скандалом и дракой. Поплакав, мать смирилась и продолжила жарить котлеты для пьяницы-мужа и его собутыльников. «Наш-то ещё ничего, — вздыхая, убеждала она то ли Майю, то ли саму себя. — Из дома ничего не выносит, нас не трогает, если наперекор не лезть. У других похуже бывает, и как-то живут».

В то время Майя испытывала к матери смесь жалости и пренебрежения. Тогда она ещё не могла понять, как можно смириться и терпеть, если твоя жизнь неуклонно превращается в ад, как можно не видеть и даже не искать выхода.

Внимательный сотрудник полиции выспросил всё об их безрадостной жизни. Майя отвечала, не задумываясь, зачем ему столько деталей. Он держался доброжелательно и с сочувствием, и этого оказалось достаточно, чтобы испытать расположение и желание довериться. Во время разговора он почти ничего не записывал и смотрел на неё спокойно и сосредоточенно, что она сочла признаком внимания к её словам и искренне, хоть и без особой надежды на перемены, порадовалась, что нашёлся человек, которому не всё равно.

Тем вечером отца забрали в отделение, откуда он вернулся не на следующий день, а через пятнадцать суток, непривычно притихший и обиженный на весь мир. Таким он оставался почти неделю, потом дом снова наполнился звоном бутылок и пьяными голосами. Правда, теперь всё проходило как-то тише, и если ругань готова была вот-вот начаться, сам отец её гасил.

Несмотря на это, через пару недель после отцовского вызволения уже знакомый лейтенант снова показался на пороге.

— Разве опять вызвали?! У нас же всё тихо! — услышала Майя взволнованное восклицание матери.

Ответный голос звучал слишком спокойно и размеренно, чтобы Майя могла через закрытую дверь разобрать слова. Движимая любопытством и подспудной тревогой — она давно уяснила, что назначенные отцу штрафы приходится выплачивать матери, и в итоге страдают все, кроме него — она вышла в прихожую.

Заметив её, Стрельцов приветливо улыбнулся и повторил то, о чём только что говорил её маме:

— Не волнуйтесь, всё в порядке. Просто возвращаюсь со смены и решил по пути заглянуть, убедиться, что у вас всё спокойно.

— Вы все семьи, где бывали на вызове, потом навещаете? — недоверчиво удивилась Майя. — Даже участковому наплевать.

Мать предостерегающе шикнула, но визитёр лишь заговорщицки подмигнул в ответ.

— Мне показалось, за вами стоит присматривать. К тому же мы почти соседи, я живу всего через два дома.

— Да вы проходите, — спохватилась мама. — Раз вы уже не на службе, может, поужинаете? Майя, иди разогрей щи, — не дожидаясь ответа, распорядилась она.

Отец тем вечером угомонился рано и уже отсыпался в своей «берлоге», так что кухня была свободной и даже относительно чистой — они с мамой успели немного прибрать, чтобы с комфортом почаёвничать.

Стрельцов охотно с ними поужинал, не отказался и от чая. Всё это время он продолжал вежливо, но детально расспрашивать о том, как у них дела, продолжают ли им докучать отцовские гости, изменилось ли вообще что-нибудь за последние недели.

Когда эта тема себя изжила, разговор незаметно перешёл на жизнь в целом. Лейтенант всё так же с интересом обсудил с матерью её работу, с самой Майей — учёбу, увлечения и планы на будущее.

Всё это было непривычно, странно и даже подозрительно — по крайней мере, так показалось Майе, которая обычно перед посторонними чувствовала себя кем-то вроде невидимки.

— Странный какой-то, — поделилась она с матерью, когда Стрельцов ушёл. — Так и не поняла — чего хотел?

Мама вдруг по-девчоночьи хихикнула, прикрыв рот ладонью.

— Да ради тебя он приходил, Майя!

— Я-то тут при чём? — искренне не поняла она.

Мама тепло улыбнулась.

— Да видела я, как он посматривал. И расспросы эти… Понравилась ты ему.

Теперь настала её очередь рассмеяться.

— Мам, а ничего, что мне шестнадцать?!

— Не шесть ведь, — задумчиво, с полной серьёзностью отозвалась мать. — Девушка уже. Красивая, умная, домашняя. Думаешь, на каждом шагу такие встречаются?

— Да ну, чепуха какая-то, — отмахнулась Майя. — Ты, мам, сериалов пересмотрела. Он же совсем взрослый, работает…

— Это тебе сейчас кажется, что слишком взрослый. На самом деле разница всего-то лет в восемь. Пока совсем молодая, кажется, много, но как только окунёшься во взрослую жизнь, подобная разбежка станет совсем незначительной.

— Ты что, всерьёз намекаешь, будто я сейчас начну встречаться с человеком, которого видела два раза в жизни?! — поразилась Майя.

— Нет-нет, — заметив её потрясение, мать тут же пошла на попятную. — Конечно, я не собираюсь на тебя давить или к чему-то подталкивать. Просто… Не повторяй моих ошибок. Чувства со временем перегорают, а быт остаётся. Выбирай серьёзного мужчину, надёжного, который сможет и захочет о тебе заботиться…

Не то чтобы Майя восприняла совет всерьёз — в то время она вообще мало задумывалась о слишком отдалённом будущем — но, видимо, что-то в сознании отложилось.

Когда она увидела Стрельцова в следующий раз — неподалёку от своего дома, рядом с магазином, куда ходили жители всех окрестных многоэтажек — то уже не удивилась его стремлению завязать разговор.

Они на удивление неплохо пообщались. Непринуждённо и даже с интересом. На этот раз обошлось без углубления в семейные проблемы, и Майя чувствовала себя свободнее и увереннее. Неожиданно оказалось, что у них могут найтись общие темы для разговора.

Им обоим нравились передачи про путешествия, софт-рок, пикники на природе. Поначалу она стеснялась признаться, что из литературы предпочитает фэнтези, но и к этому он не отнёсся, как к чему-то несерьёзному. Они даже немного поспорили об экранизации «Властелина колец».

Разница между ними вдруг показалась Майе совсем незначительной.

Так же случайно — или якобы случайно — они пересеклись ещё через несколько дней, потом ещё и ещё. С каждым разом ни к чему не обязывающие беседы становились всё длиннее, и однажды Майя поймала себя на мысли, что ждёт этих встреч с радостным предвкушением.

Иногда он пропадал на несколько недель, но потом появлялся снова. Майя не спрашивала, с чем связаны эти исчезновения — с чего бы, если они ни о чём не договаривались заранее, просто взяли за привычку ходить за покупками в одно и то же время. Но всё же в такие периоды она скучала, поначалу даже не осознавая этого.

Дома всё постепенно вернулось в свою колею. Притихший на время отец забыл впечатления от двухнедельного ареста и взялся за старое. В квартире воцарился знакомый бедлам.

Майя не хотела жаловаться, но, видимо, лейтенант что-то понял по её лицу, потому что во время очередной случайно-не-случайной прогулки вдруг принялся настойчиво расспрашивать, всё ли в порядке. В конце концов она призналась. Недовольно цокнув языком, Стрельцов твёрдо произнёс:

— Что ж, следовало ожидать. Зайду к вам сегодня вечером.

— Да не стоит, — торопливо ответила Майя. — Всё равно…

— Это был не вопрос.

Вечером он действительно пришёл. Сказав им с матерью не вмешиваться, скрылся на кухне, где раздавались громкие голоса, перемежаемые пьяным смехом и недовольными выкриками.

Сразу стало значительно тише. Сколько Майя ни прислушивалась, так и не смогла разобрать слов, только интонации: одну — уверенную, подавляющую и угрожающую, и ещё несколько — испуганных и оправдывающихся. Через недолгое время собутыльники отца гуськом побрели к выходу, все как один вжав головы в плечи и как будто стараясь казаться меньше ростом. Вслед за ними двинулись и отец с младшим лейтенантом.

— А вы куда? — непонимающе окликнула Майя.

Стрельцов обернулся и беззаботно, по-доброму ей подмигнул.

— Папане твоему проветриться надо, а я присмотрю. Не переживай, скоро вернёмся.

Вернулись они спустя добрых полчаса, причём отец выглядел почти протрезвевшим, но совершенно больным и словно постаревшим на десяток лет. Ничего не сказав, он тяжёлой шаркающей походкой поплёлся к себе в комнату и скрылся за дверью.

Майю охватил испуг. Как бы она ни злилась на отца, как бы иногда ни мечтала, чтобы он исчез из их жизни, видеть в таком состоянии любого человека было уж слишком.

— Что ты с ним сделал? — потрясённо спросила она — во время их долгих разговоров они с лейтенантом как-то естественно перешли на «ты».

Стрельцов равнодушно пожал плечами.

— Да ничего особенного. Обрисовал дальнейшие перспективы, только и всего.

Похоже, на этом он собирался закрыть тему, но, посмотрев на её лицо, всё же добавил:

— Ну правда, Майя, что я, по-твоему, ещё мог сделать? Избил его, что ли?

В его устах подобное предположение звучало как нечто совершенно невероятное и даже обидное. Майя, которая на несколько неприятных минут заподозрила именно это, с облегчением покачала головой.

— Нет. Конечно, нет.

— Вы бы к нам иногда заходили, — робко попросила мать, когда Стрельцов собрался уходить. — Нет-нет, я понимаю, вы человек занятой, но… иногда, на ужин. Может, он тогда совсем присмиреет.

— Мария Николаевна, буду только рад! — широко улыбнулся Стрельцов. — До сих пор вспоминаю ваши божественные щи.

Мама порозовела, как девчонка, а Майя окончательно выбросила из головы недавние подозрения.

С тех пор Стрельцов зачастил к ним домой. Всегда предупредительный, внимательный к мелочам, скоро он окончательно очаровал её мать. Отец теперь держался тише воды ниже травы, большую часть времени пропадая вне дома, и та расцвела, будто к ней пришла вторая молодость.

К Майе Стрельцов проявлял всё больше внимания. Нет-нет, никаких неприличных поползновений! Но они говорили обо всём на свете, ходили в кино, кормили голубей в парке…

Майя чувствовала себя взрослой и значимой. И она старалась этим понятиям соответствовать. Стать лучше, интереснее, женственнее. Закономерным образом Эдуард Стрельцов стал для неё ориентиром.

Конечно, не обходилось без недопониманий. Например, однажды он встретил её словами:

— Ну привет, Пеппи.

— Кто? — не поняла Майя.

Эдуард раскатисто рассмеялся.

— Выглядишь прям как Пеппи Длинныйчулок.

Майя в то время любила носить футболки с яркими принтами, короткие шорты и длинные гольфы. Может, это и выглядело по-детски и несерьёзно, но замечание всё равно показалось обидным. Возможно, из-за тона, каким было произнесено.

— И ничего смешного, — нахмурившись, пробормотала она.

Стрельцов сразу посерьёзнел.

— Ну прости, не знал, что у тебя нет чувства юмора. Было бы лучше, сравни я тебя с ночной бабочкой?

— Что? — Майя опешила. Она ещё могла согласиться с тем, что её образ выглядит ребяческим, но уж точно он не был вульгарным или зазывающим. — Ты хочешь сказать, я похожа на проститутку?!

— Ну-у… — протянул Эдуард, и лишь спустя несколько секунд продолжил: — Нет, что ты. Не обращай внимания, это профдеформация. Видишь шортики такой длины — и просыпаются ассоциации. Извини, я не хотел обидеть. Тебе правда очень идёт. Ты меня простила?

Майя, конечно, простила. И стала выбирать более закрытую и менее яркую одежду.

Если задуматься, подобных примеров оказывалось не так уж мало, но в то время это казалось малозначащими мелочами. После каждой размолвки Эдуард или с лёгкостью извинялся, и тогда Майе казалось, что это она цепляется к мелочам и перегибает, или с затаённой обидой обстоятельно пояснял, что ничего плохого не имел в виду, а у неё нет или чувства юмора, или самокритичности, или готовности слышать других. Его слова всегда звучали взвешенно и здраво, и в такие моменты Майя обычно забывала, с чего всё началось, и начинала думать, что с ней действительно что-то не так.

Когда она делилась переживаниями с мамой, та всегда становилась на сторону Эдуарда, и это ещё больше убеждало Майю в собственной неправоте.

Они начали официально встречаться через год. Если Майя и раньше чувствовала себя исключительной, то теперь и вовсе оказалась на седьмом небе. Эдуард ухаживал красиво. Осыпал её цветами и подарками, водил по ресторанам, устраивал сюрпризы. Однажды спонтанно, без предупреждения, повёз её в соседнюю область на концерт её любимой группы.

Эйфория длилась несколько месяцев, а потом произошла их первая серьёзная ссора. Майя заканчивала одиннадцатый класс и готовилась поступать. Выбранная ею специальность и стала яблоком раздора. Она ещё несколько лет назад твёрдо решила, что станет ветврачом. Эдуард был категорически против этой идеи.

— Ты не понимаешь, о чём говоришь, — возмущался он. — Это тебе не миленькие котики-щеночки, которых можно потискать. Это грязь, вонь, болезни, животные могут быть агрессивны. Это вообще не работа для женщины! И потом, меня скоро повысят, нагрузка увеличится — ты что, хочешь, чтобы мы оба выматывались на работе? Где мы тогда найдём время на себя? Когда мы поженимся, кто будет поддерживать дома уют? Почему тебе не выбрать что-нибудь более… классическое? Ты же любишь читать — вот и иди на филфак! Да и вообще тебе не обязательно работать, я вполне способен обеспечить нас обоих.

Но тут Майя проявила максимальную стойкость, на которую была способна. Или, как в пылу очередного спора высказался Эдуард, «упёрлась как баран».

В тот период он снова начал пропадать без предупреждения. На несколько дней, а то и на неделю. Тогда Майя уже считала себя вправе спросить, чем же он был занят и почему не предупредил, но неизменно получала один и тот же короткий ответ: «работа». Если она пыталась расспросить подробнее, Эдуард злился, говорил, что она совсем не понимает специфику его службы и вообще думает только о себе, раз норовит устроить сцену вместо того чтобы дать ему спокойно отдохнуть после тяжёлого дня.

Иногда ей становилось обидно, но Майя вспоминала, что и сама действовала эгоистично, отказавшись корректировать собственные планы ради общих. Её всё ещё немного грызло чувство вины. Она ведь даже не попыталась потом как-то сгладить ситуацию, помириться. Конфликт просто затух сам собой, хотя каждый остался при своём мнении.

В тот день, когда стало известно, что она зачислена на желанную специальность, Эдуард пришёл к ней с огромным букетом и маленькой коробочкой, в которой обнаружился изящный золотой кулон.

— Самой целеустремлённой девушке области, — как ни в чём не бывало провозгласил он. — Ты этого заслуживаешь.

— Так ты не против, что я буду учиться на ветеринара? — с удивлением переспросила Майя.

Стрельцов смиренно пожал плечами.

— Если тебе это так надо… Не хочу, чтобы ты потом говорила, будто я испортил тебе жизнь.

Хорошие времена вернулись. Майя оставалась абсолютно счастлива до конца лета, а потом началась учёба, и если между ними и возникали новые разногласия, ей было, на что отвлечься.

Эдуард сделал ей предложение, когда она заканчивала первый курс, и тем же летом они поженились. Первый год замужества почти не отличался от привычной Майе жизни, разве что жила она теперь в другом доме.

А потом Эдуард огорошил неожиданным известием.

— Меня переводят, — объявил он однажды вечером. — В другую область. Должность перспективная, такой случай нельзя упускать. Так что начинай собирать вещи.

— Но… А я? — растерялась Майя, только перешедшая на третий курс. — У меня же университет.

Эдуард досадливо поморщился.

— Ну, пропустишь год, потом переведёшься или восстановишься в другом вузе — как там это делается? — нетерпеливо произнёс он. — Ты можешь хоть раз подумать и обо мне?

К ноябрю они переехали.

На Майю навалилась куча хлопот. Эдуард пропадал на работе, и обустраиваться на новом месте пришлось полностью ей. Она думала, что будет скучать по привычному кругу общения, маме и учёбе, но витьё собственного гнёздышка захватило её с головой.

Их отношения снова переживали свои лучшие времена. Несмотря на загруженность на работе, Эдуард каждый вечер находил для неё время и не забывал радовать приятными мелочами. Он теперь постоянно находился в приподнятом настроении, которое передавалось и ей. Он восхищался её старанием сделать их дом по-настоящему уютным, замечал все приложенные усилия, и это согревало душу.

Когда следующим летом Майя заговорила о том, чтобы вернуться к учёбе, Эдуард мягко, но решительно возразил.

— Ну зачем именно сейчас? — уговаривал он. — Мы только наладили жизнь, быт. Согласись, это ведь был непростой год. Так давай теперь хоть немного выдохнем и насладимся спокойствием. Продолжай заниматься домом — тебе ведь это нравится?

— Да, но чем нам помешает моя учёба? — пробовала настоять на своём она.

— Ладно… — вздохнул Эдуард. — Не хотел говорить раньше времени, но, скорее всего, меня скоро повысят. Это очень важный этап, Майя, возможно, он определит всю нашу дальнейшую жизнь. И мне сейчас очень нужна твоя поддержка, понимаешь? Мне нужен надёжный тыл, моя тихая гавань. Извини, но я не хочу, чтобы в такое время наши графики расходились, или чтобы на нашем обеденном столе вместо ужина громоздились учебники и тетрадки. Для этого тоже найдётся время, обязательно — но чуть позже. Хорошо?

Она согласилась.

Позже Майя долго пыталась разобраться, пошло всё наперекосяк с этого момента или всё-таки гораздо раньше.

Стоило ей уступить, и их отношения снова изменились. Эдуард стал резким и требовательным. Вернулись обидные придирки и замечания, только если раньше они подавались под видом шуток, пусть и неудачных, то теперь звучали грубо и зло. Внезапно выяснилось, что Эдуарду многое в ней не нравится.

Её попытки возразить или поспорить приводили к упрёкам в неблагодарности и эгоизме — он, мол, вкалывает как проклятый, жилы рвёт, чтобы у них всё было, а она не хочет уступать даже в малостях, не пытается хоть чем-то порадовать мужа, когда ему это так необходимо. К слову, о его работе Майя теперь почти ничего не знала. Только то, что его назначили следователем и вся его деятельность строго секретна.

Он никогда не говорил, во сколько вернётся домой, иногда мог пропадать где-то почти до утра, но выходил из себя, если Майя оказывалась не готова его встретить. Он перестал приглашать её в кино и театры, но злился, если Майя выбиралась куда-нибудь одна и он вдруг не заставал её дома.

Всё чаще Майя жалела о том, что поддалась и согласилась на переезд. Временами, находясь в особо мрачном настроении, и вовсе задумывалась, не поторопилась ли она, согласившись выйти замуж так рано. В такие дни Эдуард словно чувствовал что-то и становился почти прежним. Майя начинала сомневаться в справедливости собственных чувств, задавалась вопросом, не слишком ли она нагнетает и преувеличивает.

Она делилась переживаниями и сомнениями с матерью, но слишком поздно поняла, что та любую её жалобу делит на два — мама ведь помнила Стрельцова избавителем, который вернул в её жизнь спокойствие и яркие краски, а теперь, живя далеко, не могла видеть произошедшие в нём перемены.

«Женщине нужно быть мудрой, — неизменно советовала она. — Терпение и ласка, немного хитрости — и всё будет хорошо. Нужно ценить, что имеешь. Сама подумай: твой Эдуард тебя обеспечивает, он не жадный, не пьёт, не дебоширит, не поколачивает — где ты ещё такого найдёшь? А что не всегда всё гладко — так не бывает ни идеальных мужчин, ни идеальной жизни. Тем более работа у него ответственная, нервная, после такого не до романтики и нежностей, ты сама должна понимать…»

Тогда Эдуард действительно не дошёл до рукоприкладства и даже отчитывал и оскорблял её с едкой желчностью, но не переходя на крик и грубую брань. И жадным его правда нельзя было назвать. Наоборот, Эдуард постоянно заявлял, что у него должно быть всё самое лучшее. В первый год после переезда он сам потребовал, чтобы Майя выбирала для новой квартиры качественную дорогую мебель и лучшую технику.

Такой же подход действовал и в отношении неё самой. От неё требовалось всегда выглядеть отлично и, стоит признать, ей не приходилось на этом экономить. Правда, щедрость Эдуарда была довольно своеобразной. Он никогда не выдавал ей деньги просто так. На её карточку приходил только минимум, необходимый на продукты и бытовые мелочи. Всё же остальное Эдуард должен был лично одобрить и только потом оплачивал. Даже её наряды.

Майя внутренне металась, всё больше запутываясь в своих чувствах.

А потом заболела мама. Всё, что волновало Майю прежде, отошло на второй план. Жизнь превратилась в бесконечные поездки между двумя городами, разговоры с врачами и безжалостно ускользающую надежду на чудо.

С упрямством отчаяния Майя до последнего отказывалась поверить в жуткую неизбежность. Она хваталась за любую соломинку, выпросила у Эдуарда денег, чтобы свозить мать в Москву, на консультацию к одному из лучших специалистов. Но всё было напрасно.

Мария Николаевна сгорела от рака всего за полгода. Ужасающе быстро и несправедливо рано.

Майя была опустошена. Она вернулась к прежней жизни, знакомому ритму, но за внешним благополучным фасадом обнаруживалось всё больше прорех.

После смерти её матери Эдуард стал совсем невыносим. Теперь он разговаривал лишь в приказном тоне и, казалось, находил какое-то извращённое удовольствие в том, чтобы отказывать ей даже в мелких просьбах и постоянно напоминать, что без него она — пустое место без крыши над головой и гроша в кармане.

В то тяжёлое, болезненное время у Майи не осталось ни сил, ни желания спорить. Она механически выполняла привычные домашние дела, так же механически кивала в ответ на придирки мужа. Иногда на задворках сознания царапалась мысль, что её жизнь окончательно несётся под откос, но даже это не трогало по-настоящему. Хотелось только забиться куда-нибудь в тихий тёмный угол и замереть там, пока что-нибудь не изменится или вокруг, или внутри неё самой.

Эдуарду не нравилась её апатия. Ему было мало её послушания, ему хотелось эмоций, живой реакции. Он впервые начал применять к ней силу — нет, до избиений ещё не дошло, но всё чаще Майя получала тычки и затрещины. Не то чтобы болезненные, но бесконечно обидные.

Ей больше не с кем было поговорить. Мамы не стало, школьные и университетские подруги после переезда как-то незаметно исчезли из её жизни, а здесь она по большей части сидела дома и не завела новых знакомств.

Однажды она всё-таки позвонила отцу — сама толком не знала, зачем. Трубку городского телефона взяла незнакомая женщина, которая с вежливым недоумением объяснила, что никакой Прохоров Владимир тут больше не живёт, квартиру они с мужем купили несколько месяцев назад на вполне законных основаниях, и нечего больше им звонить.

— Отец продал их с мамой квартиру, — за ужином поделилась она с Эдуардом. Не то чтобы Майя ожидала от него помощи или совета, но ей нужны были ответы, и она не могла придумать, к кому ещё обратиться.

— Правда? — супруг равнодушно приподнял брови, но Майе показалось, что в его глазах мелькнуло торжество. — А тебе-то что?

— Ну… — Майя поёжилась, понимая, что ступает на зыбкую почву. Если Эдуард заподозрит, что она хотя бы мимолётно задумалась о том, чтобы сбежать от него в родительский дом, ничего хорошего можно не ждать. — Я просто не понимаю. Разве я не должна была сначала вступить в наследство, дать согласие на продажу?..

— Если продал — значит, не должна, — начиная раздражаться, отрезал Эдуард. — Ты сама-то знаешь, это была совместная собственность или его квартира ещё до брака с твоей мамашей?

— Нет… — растерянно отозвалась Майя. Она действительно не помнила, чтобы об этом когда-нибудь заходил разговор.

— Ну и чего лезешь тогда? Или соскучилась по родному притону?

— Я… Волнуюсь за отца, — примирительно проговорила она. — Куда он теперь денется?

— Пропьёт всё и подастся в дом престарелых. Если не откинется в какой-нибудь канаве, — Эдуард усмехнулся. — Ты бы лучше о своей семье подумала. Ты совсем распустилась, Майя. Выглядишь как бледная моль, мясо опять пересушила. Мне уже коллег пригласить стыдно, скажут, женился на клуше. Другие хоть к старости опускаются, а мы женаты всего пару лет. Соберись наконец!

В его голосе всё явственнее звенели злые нотки, Майя пробормотала извинения, торопливо потянулась за чистой тарелкой, предложила салат с курицей вместо якобы неудавшихся отбивных…

На следующий вечер он впервые избил её по-настоящему. Разъярился по какой-то пустяковой причине — хотя на самом деле Майя подозревала, что он счёл её осторожные расспросы про квартиру попыткой бунта и не простил этого.

Медленное падение в пропасть превратилось в стремительный полёт. Майя чувствовала, осознавала, что её затягивает в чёрную бездну, но выбраться уже не могла. Иногда она обещала себе, что соберётся с силами и что-нибудь придумает, сумеет всё изменить, но дни шли за днями, а сил едва хватало на то, чтобы каждое утро подниматься с постели и следовать положенной рутине…

Всё это она, сбиваясь и борясь со слезами, выложила Ирме Дробышевской. Поначалу слова давались с трудом, царапали горло, будто вместе с историей её безрадостной жизни из груди вырывалось нечто колючее, ядовитое, однако с каждой фразой говорить становилось всё проще — но почему-то тяжелее дышать, словно она заново переживала всё произошедшее.

Майя была готова услышать, что она вела себя как безвольная мямля и во всём виновата сама, настраивала себя на это. Но она говорила и говорила, а взгляд собеседницы оставался тёплым и сочувствующим.

Неожиданно именно это оказалось последней каплей. Майя почувствовала, как тщательно сдерживаемые рыдания подступают к горлу.

— Извините… — пробормотала она, поспешно поднимаясь с кресла. — Я…

— Всё в порядке, — Ирма слегка улыбнулась с тщательно выверенной долей профессиональной вежливости и искренней теплоты. — Думаю, на сегодня нам обеим достаточно впечатлений. Если не возражаете, я ещё загляну на днях. Нам есть, что обсудить.

— Хорошо, — согласилась Майя.

Сейчас ей хотелось только одного — остаться в одиночестве, как следует осмыслить всё, о чём говорила и что предлагала ей Дробышевская, заново преодолеть собственные эмоции, которые сейчас всколыхнулись с такой силой, что Майя боялась в них утонуть. Она не знала, решится ли она воспользоваться предоставившимся шансом, осмелится ли на нечто большее, чем жизнь в бегах. Она не готова была решать это сейчас.

— Майя, — окликнула её Дробышевская, когда она уже направлялась к двери.

Майя остановилась вполоборота, стараясь незаметно смахнуть непослушную слезу. Ирма сделала к ней несколько шагов, на ходу выуживая что-то из довольно вместительной сумочки.

— Возьмите, это вам.

Майя с недоумением посмотрела на протянутую ей книгу. «Роза Марена», Стивен Кинг. Неужели Дробышевская думает, что её сейчас заботит, как провести досуг?

— Я иногда дарю её своим клиенткам, — пояснила та в ответ на невысказанное вслух удивление. — Для поддержания духа. Вам, мне кажется, будет интересно.

— Спасибо…

Майя перевернула книгу и, бросив взгляд на аннотацию, невольно усмехнулась. Теперь подарок был понятен. Майя невольно задалась вопросом, рассчитывала ли Дробышевская таким образом вдохновить её на борьбу или просто отличалась специфическим чувством юмора? Как бы то ни было, она вопреки всякой логике почувствовала себя лучше. Слёзы высохли.