Глава 12 · Исчезнувшие сказки

Когда Марта вышла на улицу, воздух уже остывал, и первые огни зажигались в окнах домов. В Верже наступал вечер.

Всё ещё взволнованная происшествием на почте, она шла к мастерской, машинально сжимая в кармане конверт от Егора. Ей хотелось поскорее оказаться за закрытой дверью, заварить крепкий чай. Мысли путались: скрежещущая посылка, инструменты, хомяк, потерянная книжка Августа…

Именно о нём она подумала, когда совсем недалеко от мастерской увидела знакомую фигуру. Таксист, прислонившись к стене соседнего дома, одной рукой судорожно сжимая грудь, другой — поводок. Лицо его было землисто-серым, покрытым мелкими каплями пота. Паскаль, непривычно встревоженный, тыкался мордой в его колени и беспомощно скулил.

Сердце Марты ёкнуло. Она резко ускорила шаг.

— Август! Что с вами⁈

Он попытался отмахнуться, сделать вид, мол, всё в порядке, но вышло жалко и неубедительно.

— Да так… духота… — выдохнул он, и голос был хриплым и слабым. — Пройдёт… Сейчас…

Ноги подкосились, и старик начал медленно оседать по шершавой стене. Марта подхватила его под мышки, едва удерживая. Поводок выскользнул из ослабевшей руки, и Паскаль встревоженно залаял.

— Тихо, Паскаль, всё хорошо, — автоматически сказала Марта, больше успокаивая себя, чем пса. — Август, дышите глубже. Медленно. Вдох-выдох. — Она чувствовала, как под пальцами дрожат его плечи. — Попытайтесь успокоиться.

Доволокла старика до деревянной скамейки у входа в мастерскую и усадила. Август откинул голову на стену за спиной, закрыв глаза, тяжело и шумно вдыхая воздух. Его пальцы всё ещё судорожно комкали ткань рубашки на груди.

— Нужно расстегнуть воротник, — решила Марта и потянулась к пуговицам на его старой ковбойке.

Август слабо, почти символически попытался воспротивиться, но она, не обращая внимания на его невнятные жесты, расстегнула две пуговицы на рубашке и отодвинула воротник в сторону.

И замерла.

На его шее, чуть ниже ключицы, уходя под застёжку, тянулся старый, длинный и безобразный шрам. Он был неровным, белесым, с зазубренными краями — таким, каким остаются отметины от глубоких рваных ран, которые плохо зашили или которые заживали сами, без помощи врача.

Август открыл глаза, почувствовав её замешательство. Паника в его глазах сменилась мгновенным стыдом. Он попытался отодвинуть её руку и застегнуться.

— Не надо… — просипел он. — Всё в порядке… Отошло…

— Это… Это что? — тихо спросила Марта, не в силах отвести взгляд от жуткой метки.

Август покачал головой, смотря куда-то мимо нее, в прошлое.

— Старая история… Глупость молодости… — его дыхание, наконец, начало выравниваться.

Паскаль, успокоившись, растянулся у ног старика, положив морду на лапы, и смотрел на хозяина преданными, понимающими глазами.

— Что тут у вас⁈ Всё в порядке?

Марта обернулась на знакомый голос. К ним почти бежали Лина и ещё какой-то высокий сутулый мужчина, сжимавший под мышкой книгу в потёртом зелёном переплёте.

— Да говорю же, ничего серьёзного, — с досадой произнёс Август. — Марта с перепугу шороха наделала. Лина, Герман, вы-то понимаете, сколько мне лет? Возрастное это…

Цвет уже и в самом деле начал возвращаться на его бледное лицо.

Лина внимательно оглядела Августа, потом перевела взгляд на Марту, будто сверяя показания.

— Извините, — сказала Марта, обращаясь ко всем троим. — Но я не думаю, что было бы правильным пройти мимо, увидев человека в таком состоянии.

Лина одобрительно кивнула, а затем перевела взгляд на Августа.

— Скорую вызывать?

— Домой, я домой, — он поморщился и тяжело, но уже увереннее поднялся, на этот раз опираясь на спинку скамейки. — Не волнуйся, Линушка. Справлюсь.

Август потянул за поводок, и Паскаль вскочил, виляя хвостом, готовый идти.

— Спасибо, детка, — пробормотал старик, избегая взгляда Марты. — Пришло… и ушло. Уже лучше.

— Вам к врачу надо, — твёрдо сказала она. — Хотя бы терапевта вызвать на дом.

— Врачи… — он махнул рукой. — Помру — тогда зовите, кого хотите.

Август повернулся к Марте и наконец посмотрел на неё прямо. В его глазах была не мольба, а скорее усталая просьба.

— Ты… ты не смотри на меня так, — сказал он тихо, чтобы другие не поняли. — Забудь, ладно? И про шрам… Это просто старая рана. Давно уже не болит.

— О чём он? — спросила Лина, глядя в удаляющуюся спину Августа. Старик изо всех сил старался держаться прямо.

— Да… — начала Марта, но осеклась, вспомнив его просьбу. — Кое-что личное. Между нами. А вы… — она перевела взгляд с Лины на Германа. — Какими судьбами здесь?

— Нерадостными судьбами, Марта, — покачала головой Лина и кивнула на книгу, которую мужчина всё так же держал под мышкой. — Знакомься, это Герман, мой муж.

Тот доброжелательно кивнул. Марта только сейчас поняла: Ника точно была на него похожа. Особенно глазами.

— К тебе мы, — пояснила на всякий случай Лина. — Как к переплётчику.

— Заходите, — вздохнула Марта.

Она щёлкнула выключателем, и свет лампы выхватил из полумрака разобранные переплёты и стопки бумаги.

Мужчина аккуратно положил книгу на край стола — так осторожно, словно боялся, что она распадётся прямо сейчас.

— Это… сказки, — начал он. — Наш сын очень любит эту книгу. Но… — Он запнулся, а Лина продолжила:

— Позавчера вечером я читала ему «Зайца в золотых сапогах». Сегодня открываю — и этой сказки нет. Словно и не было никогда.

Марта подняла брови и осторожно раскрыла книгу. Переплёт крепкий, бумага — хорошей проклейки.

— Что вы имеете в виду? — вопрос прозвучал глупо.

— Сказка была тут, — Лина пролистнула пару страниц. — Перед Замком Леса.

Марта осторожно провела пальцем по одной из них. Показалось, что она была чуть теплее остальных листов, будто пространство между ними хранило память о чьих-то руках. А еще в раскрытом состоянии на сгибе ощущался люфт, словно книга, вполне крепкая на вид, на самом деле готовилась распасться.

— Подождите, — осенило её. — Это же «Песни Полуночной реки», здесь есть такой сборник, читала. Только ему, — Марта кивнула на полку, куда перед неожиданным приездом Риты положила книгу, — уже больше ста лет. А это его же современное издание. Ну да, выпущено пять лет назад.

— «Песни» постоянно переиздают, — кивнула Лина. — Каждые десять лет. Традиция.

— Я сейчас, — Марта метнулась к полке, на ходу надевая рабочие перчатки, без которых она никогда не прикасалась к старинным изданиям, достала фолиант, торопливо раскрыла. — Ну конечно, вот она. «Сказка о Зайце в золотых сапогах». А тут нет. Может, издатели не включили в новый тираж?

— Да говорю же, мы вчера ее читали. Из этой самой книги, — Лина упрямо мотнула головой и прикусила губу. Кажется, она сильно разволновалась, только старалась не показывать вида, а это давалось ей очень нелегко.

— Вообще-то сначала пропала вся первая часть про Дерево желаний, — мужчина провел пальцем по оглавлению.

— Как так? — Лина оторопело посмотрела на мужа.

— Вот так, — он кивнул. — Неделю назад, я не хотел тебя волновать. Думал, может, показалось…

— Да как могло показаться? — её голос дрогнул. Лина схватила книгу, взвесила на ладони. — А я-то думаю, почему она такая лёгкая стала! Да в ней же… — лихорадочно, почти с отчаянием, пролистала страницы веером. — Господи, сколько же тут всего исчезло?

— Ещё история про каменный колодец. Позавчера…

— Вчера, — выдохнула Лина. — История про каменный колодец вчера утром ещё была на месте, а теперь… — она беспомощно ткнула пальцем в пустую страницу, — ну вот. Нет её.

— А раньше такое… — конечно, Марта уже понимала, зачем они принесли ей… Нет, теперь она прекрасно знала, что это не книга, а самая настоящая проблема. Вот только чья?

— Книга у нас пять лет, и такого никогда не было.

Она вдруг по-бабьи всплеснула руками и заговорила голосом, в котором явно послышались слёзы:

— Да как так, почему опять мы? Только что Егор Никину распустёху правил, горя хлебнули, а теперь вот опять…

— Мирон, — мужчина закусил губу. — Он совсем ещё мальчишка. Ну только в первый класс две недели назад пошёл.

— Мирон… — Марта, несмотря на ситуацию, невольно улыбнулась. Удивительное совпадение. — У него есть хомяк?

— Был, — сказал Герман. — Хомяк перед тем, как мы собрались к вам, сбежал.

Лина вздохнула, и её плечи опустились.

— Теперь понятно, что это не совпадение случайных мелочей. Недели две назад у него сломался самолёт, который он сам из конструктора собирал. Просто рассыпался на куски на полке, никто не трогал. Мирон тогда чуть не плакал, но мы думали, может быть, плохо собрал, винтик не закрутил. Но сейчас-то…

— Потом, — подхватил Герман, всё более мрачнея, — у него стали странно портиться краски в новом наборе. Не просто высохли, а… будто выцвели, «забурели». Он так расстроился, перестал вообще рисовать. Говорит: «У меня всё плохо получается». А он у нас всегда хорошо рисовал.

— Как и Ника, — кивнула Марта.

— Ну, я и сам художник, — ответил Герман. — Неудивительно, они с детства среди мольбертов и картин.

— Сначала мы думали, что так школа на Мирона повлияла, — Лина растерянно перебирала край своего кардигана. — Всё-таки первый класс, такая нервная нагрузка. Он стал каким-то тихим, замкнутым. Целыми днями может молча сидеть в комнате. Спрашиваешь — «всё нормально». А по нему видно, что нет.

— Жалуется, в школе скучно, — пожал плечами Герман. — Мол, на переменах не с кем поговорить. Хотя вроде и ребята есть. Но он как-то… в стороне ото всех. Будто ждёт кого-то.

Он умолк, и в наступившей тишине было слышно, как где-то за окном проехала машина.

— Мы связали всё воедино только сегодня, — тихо сказала Лина. — Когда я открыла эту книгу и не нашла там «Зайца в золотых сапогах». Той самой сказки, что я читала ему вслух позавчера.

Марта медленно перевела взгляд на книгу. Она лежала на столе безобидным зелёным томом, но теперь каждый в этой комнате знал, что внутри нее тихо и неумолимо исчезали целые миры, стираемые невидимой пустотой. Сломанная игрушка, испорченные краски, тоска, пропажи — не досадные случайности. Это была система. Симптомы болезни, пожирающей реальность вокруг мальчика, как эхо чьей-то одинокой детской тоски, которая стала такой сильной, что начала растворять всё вокруг.

— Оставьте её мне, — сказала она. — Посмотрю, что можно сделать.

Они молча кивнули, и, уходя, оба обернулись на книгу так, словно оставляли что-то большее, чем просто томик детских сказок.

Дверь закрылась за Линой и Германом, и в мастерской воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь тревожным стуком сердца Марты в ушах. Она медленно вернулась к столу, к той самой книге.

Взяв лупу, склонилась над разворотом, где должна была быть сказка о «Каменном колодце». Марта водила увеличительным стеклом над бумагой, вглядывалась в фактуру, в мельчайшие поры на поверхности листа. И почти уже готова была отступить, как вдруг заметила кое-что. Не текст, не изображение, просто микроскопический узор, проступавший на бумаге, будто морозный рисунок на стекле. Словно волокна целлюлозы сами собой сгруппировались в причудливые, запутанные завитки, напоминавшие то ли выпавшие из бабушкиной корзины клубки для вязания, то ли корни древнего дерева. Безмолвный след утраты. Распустёха не желала раскрывать своих секретов так просто.

С отчаянием Марта отложила лупу и достала старое издание «Песен». Нашла оглавление. «Каменный колодец». Страница 143.

Перелистнув пожелтевшие, хрупкие страницы, украшенные потускневшими от времени гравюрами, она начала читать.

СКАЗКА О КАМЕННОМ КОЛОДЦЕ И МАЛЬЧИКЕ, КОТОРЫЙ ХОТЕЛ ЗАБЫТЬ

Жил-был на окраине Верже мальчик по имени Ян. Был он добрым и умным, но уж очень сильно переживал из-за всяких неприятностей: то друг несправедливое слово скажет, то розог в гимназии отхватит, то вазу мамину любимую нечаянно разобьёт. И каждая такая беда так сильно его мучила, что он готов был провалиться сквозь землю.

Как-то раз, прячась на заднем дворе после очередной своей оплошности, решил Ян напиться прямо из колодца, сложенного из гладкого чёрного камня. И ахнул. Вместо своего отражения он увидел там лицо старичка с бородой из мха и добрыми, но очень грустными глазами.

«Не бойся, — прошелестел колодец (а говорил он голосом падающего листа). — Я не причиню тебе зла. Я помогаю забывать. Брось в меня камешек и скажи, от какой беды хочешь избавиться».

Не долго думая, Ян поднял с земли небольшой булыжник.

«Забирай мою двойку по арифметике!» — крикнул он и бросил камень в чёрную воду.

Камень упал беззвучно. И вдруг Ян почувствовал необычайную лёгкость. Он действительно забыл про двойку! И сам урок арифметики тоже. Не осталось ни досады, ни стыда — лишь чистое и пустое место в памяти.

Обрадовался Ян. На следующий день он снова прибежал к колодцу.

«Забирай мою ссору с Петькой!» — бросил он новый камень.

И ссора забылась. Но вместе с ней потускнела и память о том, как они с Петькой запускали воздушного змея и хохотали до слёз.

Шли дни. Ян носил колодцу всё новые и новые камни — свои обиды, ошибки, промахи. А колодец принимал их, отдавал мальчику уговор светом и пустотой в душе. Но и мир вокруг тоже становился тише и бледнее. Песни птиц уже не веселили, краски осеннего леса казались серыми, а смех друзей — каким-то далёким и ненужным.

И вот однажды Ян захотел вспомнить лицо своей бабушки, которая давно уехала в другой город. Но не смог. Вместе с обидой на то, что она его забыла, он отдал и её тёплую улыбку, и запах её пирогов с черникой.

В ужасе прибежал он к колодцу.

«Верни! — взмолился Ян. — Верни мне всё обратно! Всё, что я не помню, пусть оно и было плохим. Но верни и хорошее, что я отдал вместе с ними!»

Но колодец молчал. Лишь где-то очень глубоко и тихо, будто со дна мира, донёсся шёпот:

«Ни-че-го… не… вер-нуть. Можно только от-дать. Хо-чешь от-дать свою то-ску по то-му, что у-шло?»

Но Ян уже понял страшную правду. Он отшатнулся от чёрных камней и побежал прочь, к дому. Он теперь не приходил к колодцу, даже когда ему было очень грустно и одиноко. Но теперь Ян знал, что лучше пережить сто неприятностей, чем существовать в пустом и тихом мире, где нет ни печалей, ни радостей.

Говорят, тот колодец стоит на заднем дворе до сих пор. И до сих пор шепчет тем, кто готов слушать: «От-дай мне свою бе-ду… За-бу-дешь… За-бу-дешь всё…»

Пальцы Марты скользнули по пожелтевшим страницам, и она снова обратила внимание на пометки на полях. Не те, детские, что она видела раньше, а другие, выведенные уверенным, острым почерком чёрными, теперь поблёкшими чернилами. Они выглядели старше самой книги и были полны странной, непонятной конкретики.

«Спроси у плотника про порог на Мостовой, 17».

«Ключ под третьей слева плитой у колодца (считать от вяза)».

«Ищи женщину с серебряными ножницами».

Она водила пальцем по этим строчкам, и её сердце билось чаще. Это были не философские изречения, а чьи-то старые, забытые инструкции. Указания к действию в городе, которого, возможно, уже не существовало.

И тогда её взгляд упал на самую загадочную пометку, аккуратно вписанную на поле рядом со сказкой о Каменном колодце:

«Чтобы его остановить, нужна не другая дверь, а другой ключ».

Что-то ёкнуло в памяти. Где-то она видела этот почерк, нет? Ну точно: конверт! Письмо от Егора с его чёткими, энергичными чернилами. Она потянулась к нему, сравнила почерки. Нет, рука на полях была как бы старше: изящнее, с более длинными и уверенными росчерками. Кто-то другой. Кто-то, кто тоже искал ответы в этих сказках. Может быть, лет пятьдесят назад.

Безнадёжность накатила внезапной волной. Она сидела одна в тишине мастерской, с книгой, полной чужих загадок, с письмом от пропавшего человека, с исчезающими сказками мальчика, который отправил по почте хомяка кому-то в онкоцентр. Гора тайн и ноль ответов. Что значат все эти «ключи» и «двери»?

— Что мне теперь делать, Егор? — выдохнула она в тишину, и голос её прозвучал глухо, почти молитвенно. — Куда идти? Что искать? И где ты?

И в тот же миг воздух за её спиной не сгустился — он задышал. Стал бархатистым и упругим, наполняясь уже знакомым запахом, по которому Марта — неужели? — успела соскучиться — меди, воска, вишневой смолы. Он теперь не просто висел исчезающим облаком, а медленно обволакивал, обнимая, становясь всё гуще и ощутимее.

Марта замерла, и её руки, словно их опять кто-то подтолкнул, сами собой потянулись к рулону сафьяновой кожи, которую она раньше положила на край стола. Под касаниями пальцев кожа мягко прогнулась. Не как безжизненный материал, а настоящей плотью — тёплой, упругой, отзывающейся лёгкой, едва уловимой дрожью на прикосновение. Марта ощутила её податливость, её глубинное, сокровенное тепло, исходящее изнутри, словно под тончайшим слоем выделанной кожи струилась медленная, тёмная кровь. Она вжала ногти в поверхность — и на идеально гладком сафьяне остались четыре четких полумесяца, которые медленно, будто заживая, начали исчезать.

А потом… Что-то обняло её со спины вишнёвой смолой — ласково, нежно, смущённо. Терпкое дыхание мягких губ обожгло ухо, чьи-то невидимые пальцы прошлись по её ладоням с въевшейся типографской краской, по линиям жизни и судьбы, бережно, словно это были руки капризной принцессы. Они отмечали каждую шероховатость, каждую засечку на её коже, читали её историю, как читают слепое тиснение на переплете. Холодок вызывал мурашки, но за ним шла волна томного, глубокого тепла нагретой на солнце кожаной обложки.

Ощущение исходило не только от материала, а в большей степени из воздуха, обволакивая её запястья, поднимаясь по рукам томными, ленивыми волнами.

Тишина зазвенела, но теперь это был не гул, а едва слышный, низкий звук — словно кто-то проводил кончиками пальцев по краю золоченого обреза блока, заставляя тончайшие листы шептаться и трепетать. Это был звук, от которого замирало сердце и перехватывало дыхание.

— Егор… — мысли сбивались, голова кружилась, не давая Марте вернуться в реальность из этого странного бреда. — Ты?

Зачем она это сказала? Почему?

Ощущение смолы стало гуще, слаще, пьянее. Тянуло теперь не просто вишней, а нагретой на огне вишневой косточкой, горьковатой и соблазнительной. Запах горячего тиснения — тот самый, медный и резкий, — смешался с ним, создавая опасную, волнующую алхимию.

И сквозь этот густой, чувственный коктейль из запахов и ощущений, в самую глубь её сознания, проник не голос, а вибрация. Глубокий, внутренний резонанс, который отозвался где-то внизу живота.

— Колодец… Не забыть…

Будто Марта сама стала бездонным колодцем, наполненным невнятным желанием.

— Какой колодец, Егор? — выдохнула она, и собственный голос показался ей чужим, приглушённым этой бархатной плотностью.

В ответ — лишь новое прикосновение. Горячее вишнёвое дыхание снова обожгло мочку уха, а за ним последовала волна пленительной истомы, такая сильная, что от резкого головокружения Марта едва удержалась на стуле, опершись о стол дрожащими руками.

И в этот самый момент, уже на грани сладкого обморока, Марта краем глаза увидела, что в углу мастерской, между высокими стеллажами с инструментами и стопками бумаги, стоит мужчина средних лет в длинном кожаном фартуке переплётчика, запятнанном чернилами и позолотой. Рукава его грубой рубахи были засучены, открывая жилистые, сильные предплечья. Лицо, осунувшееся и строгое, с глубокими тенями на щеках, обрамлено тёмными волосами с проседью. И он медленно, тяжело качал головой, смотрел на Марту с суровым, безмолвным осуждением.

Марта завизжала и вскочила, разрывая вишнёвый густой флёр, стул с грохотом упал на пол.