Глава 16 · Жил-был мальчик

Расстояние от остановки до мастерской Марта преодолела почти бегом и влетела в нее, на ходу скидывая куртку. Она так торопилась, что сразу включила настольную лампу и схватила книгу сказок Мирона. Вроде внешне ничего не изменилось, но…

Книга развернулась, обнажая чистые страницы, которых до этого точно не было. Марта проверила несколько раз. Нетронутые листы появились на месте пропавших сказок. Безумие, в которое невозможно было поверить, пахло старыми чернилами, разведенными вином.

Новые листы ощущались чуть теплее, чем остальные, и к тому же — толще, плотнее. Вдоль корешка, там, где должны быть ровные сшивные тетради, нить едва заметно блестела — свежий, чуть влажный люрекс, а не старый хлопок. И, самое тревожное, при повороте книги слышался легкий хруст — звук, который бывает только у бумаги, недавно проглаженной прессом. Кто-то не просто вставил сюда страницы. Кто-то вырастил их или сплавил с книгой, используя методы, недоступные ни одной современной мастерской. И то, и другое выходило в категорию фантастики.

Но сейчас это не пугало Марту, как в прошлый раз, а, наоборот, вселяло надежду. Дело сдвинулось.

— Ты позволишь мне помочь?

Наверное, ей показалось, что бумага тихо зашуршала в ответ. Звук был почти неслышным, как дыхание ребенка во сне. Сквозь привычные запахи мастерской вдруг повеяло чем-то теплым, немного смолистым, чуть терпким, напомнившим Марте костры, которые жгут в детстве.

Она развернула бархатный чехол. Лупа Эмиля Штейна, тяжелая, как речной камень, и такая же гладкая, легла в ладонь, как меч в руку средневекового рыцаря. В стекле промелькнуло искаженное отражение Марты: черты смазывались, взгляд казался чужим.

— С чего мне начать?

Она подвела стекло к первой чистой странице. Сначала сквозь него в мягком отблеске лампы лишь белела бумага, но стоило чуть повернуть руку — и поверхность ожила. Под прозрачным кругом проступили строки, тонкие, бледные, как водяные знаки.

«Жил один мальчик, и у него был друг. Они собирались построить дом из облаков…»

Она прищурилась. Сказочный тон на глазах менялся, буквы чернели, грубели, и уже не печатные буквы, а неровный детский почерк царапал бумагу:

«Мы с Мироном строим крепость. Я командир. Он все делает неправильно, но я его учу».

Марта перевела дыхание, убирая лупу. Страница вновь стала безупречно чистой, словно никаких записей там никогда не было.

Она осторожно двинулась дальше. Под стеклом вспыхнуло яркими образами: замки, рыцари, драконы, нарисованные неумелой детской рукой. Но поверх картинок проступали другие строки:

«Тимка говорит, что я лопух. Но мы все равно идем в поход — за тридевять земель, в наш лес».

«Мирон боится крови. Я сказал, что это ерунда, а потом сам упал и он тащил меня домой».

Снаружи прошелестел ветер, и где-то на лестнице поскрипывала ступенька — тот самый звук, который уже не раз будил ее по ночам. Но теперь Марта даже бровью не повела: ей казалось, что шаги принадлежат не врагу, а свидетелю. Кому-то, кто ждал, пока история будет дочитана.

До прозрачности растворилось «Злой колдун спрятал друга в башне и заставлял его молчать», вместе этого проступило: «Тимка сказал, что если я расскажу маме, он больше со мной не будет дружить».

Стекло чуть дрогнуло в ее руке, словно лупа сама выбирала фрагменты из глубины книги, вытягивая их на свет.

Пустырь у стройки. Жарко. Два мальчика: Мирон, красный от напряжения, карабкается на гору из песчаных мешков, а Тимка, жилистый и вертлявый, стоит внизу и смеется.

— Давай, Мирон, еще чуть-чуть! Король горы!

Потом картина дернулась, сменилась, как плохой монтаж. Тот же пустырь, но краски выцвели. Тимка стоит спиной, плечи неестественно подрагивают.

— Отстань! — его голос сорван, хриплый. — Отстань, слышишь!

— Тим? Что такое? — Мирон тянет за рукав.

Тимка резко оборачивается. Его глаза пустые, как у старика.

— Все равно мне помирать. Один пацан сказал. Значит, помру. Так что отвали со своими дурацкими играми.

Она аккуратно перелистнула страницу. Чернила легли свежо, как будто строчка была написана только что:

«Если я умру, то разве не все равно?»

Дальше шли обычные сказки, в которых буквы просто многократно увеличивались под лупой.

— Что ж, мне остается просто закончить историю, — прошептала Марта.

* * *

Лина заканчивала приемку. Поставщик, румяный от жары, с облегчением наблюдал, как она ставит последнюю галочку в накладной и отрывает для него копию.

— Я хотела спросить про Савушкина, — сказала Марта, когда он удалился. — Ты запретила Мирону с ним общаться?

— Ну да, — Лина вздохнула, посмотрела удивленно. — Мирон дружил с Тимофеем, давно, с самого младенчества, если можно так сказать. Они живут в доме напротив. Ну, те еще соседи… Отец Тимки появляется редко, а Зоя, мать его, непутевая. Я жалела мальчика, часто к нам забирала ночевать. Он всегда был хулиганистым, но таким, знаешь, не от злобы, а от избытка энергии. Добрым, в общем-то, ребенком. А где-то с полгода назад в него словно бес вселился. Стал вытворять какие-то жуткие вещи, и непременно Мирона в них втравливал. И так, знаешь, что сам оставался в стороне, а наш лопух страдал. Один раз из отдела игрушек пробовали конструктор вынести, Тима убежал, а наш попался. Второй…

Она махнула рукой:

— А ты почему про него спрашиваешь?

— Ты знаешь, где сейчас Тимофей? — ответила вопросом на вопрос Марта.

День стоял тихий, сонный. Сквозь приоткрытое окно магазина тянуло запахом нагретой пыли и чего-то увядающе-сладкого — наверное, кто-то сушил ломтики яблок на подоконнике.

Лина покачала головой:

— Я очень зла на него была, когда Мирон руку сломал, чертовски испугалась. Может, и наговорила в сердцах лишнего. Ну да, сказала, чтобы он больше ни к Мирону, ни к нашему дому не подходил. А что? Погоди-ка… Точно, я и в самом деле его давно не видела. Что-то случилось?

В ее глазах нарастала тревога.

— Он в онкоцентре, — сказала коротко Марта.

Лина всплеснула руками.

— Да как же так?

— Да. И он думает, что скоро умрет. Кто-то, видно, ему так сказал, возможно, мальчишеские страшилки. По крайней мере, результаты анализов еще не известны.

Лина побледнела и опустилась на стул. Руки ее беспомощно ерзали по прилавку среди коробок с жвачками и шоколадными батончиками.

— Мирон скучает по другу, — кивнула Марта. — Поэтому сказки из книги… Он как бы отправляет их в совместные сны. Если не верите, спросите, что ему снится. И знаешь, вам нужно принять решение самим, я не могу в него вмешиваться.

— Конечно, — кивнула Лина. — Я сейчас же позвоню Герману, мы должны немедленно поехать к Тимке. Да как же так…

Она обращалась уже не к Марте, а к Пончику, которого Марта принесла в «Продукты». Хомяк в аквариуме задумчиво жевал капустный лист, очевидно, воображая себя зайцем. Возможно, даже в золотых сапогах.

После разговора с Линой Марте стало не то чтобы как-то легче, просто теперь тяжесть ситуации давила не только на нее. Ответственность за маленького мальчика не уменьшилась, не перекинулась на другого человека, просто рассредоточилась, и Марта знала, что она не одна перед лицом проблемы.

Представляя радость Тима, когда к нему приедет Мирон, она практически не заметила, как дошла до дома. И только у двери мастерской нос уловил резкий, неприятный запах — смесь рыбы, тины и чего-то еще, кислого и землистого. Сердце сжалось.

Дверь была плотно закрыта, и вонь шла откуда-то слева. Марта обогнула стену и вышла на задний двор, хозяйственные постройки которого она до сих пор видела только из окна.

Пространство было зажато между глухим брандмауэром соседнего дома и высоким, полуразвалившимся забором, густо заросшим колючим ежевичником. Солнце сюда почти не заглядывало. В центре двора стояло длинное, низкое здание из потемневшего от времени бруса. Окна были грубо заколочены щитами из фанеры, на которых проступали мутные разводы плесени. Рядом ютились несколько покосившихся сарайчиков. Один явно использовался под дрова — из-под его приоткрытой двери виднелись аккуратно сложенные поленья. Другой, поменьше, был наглухо заперт на здоровенный амбарный замок, ржавый, но внушительный.

Марта замерла, и сердце сжалось еще сильнее, когда она вспомнила историю про закопанный колодец, в который кто-то жуткий утаскивает маленьких детей. Возможно… Возможно и молодых девушек тоже. Этот двор казался идеальным местом для таких историй.

Прямо под окном спальни Марта обнаружила свежую вонючую кучу: влажные водоросли, ракушки и несколько разбросанных мокрых тряпок. Вокруг виднелись темные пятна и слизь.

— Что… Черт… — Ее охватило чувство гнева и тревоги одновременно: кто-то совсем недавно и явно нарочно оставил это безобразие. — Виктор? — пробормотала она, сжимая кулаки. Потом покачала головой: тематика рыбная, совсем не в стиле пакостей «Вержинфо». — Корней? Или кто-то другой… Зачем?

Марта стояла и смотрела на мусор, пытаясь понять логику. Точно не случайная помойка — водоросли были сложены слишком кучно, ракушки разложены своеобразным, но узором. Выглядело это как неумелая попытка что-то изобразить. Или как ритуал.

Она присела на корточки и найденной тут же палочкой попробовала поворошить эту кучу. Под верхним слоем нащупала что-то твердое, с отвращением разгребла мокрую зелень.

Из большого гладкого листа лопуха выпал старый, затертый костяной рыболовный крючок с длинным цевьем. На нем все еще болтался кусок тонкой лески с узкой полоской кожи на конце, похоже, кем-то отрезанной от перчатки. А еще крючок был воткнут острием в небольшой, слепленный из глины и потрескавшийся шарик. Из трещины торчало несколько темных, жестких щетинок, похожих на коротко состриженные волосы.

Весь этот невнятный и отталкивающий набор собирали с какой-то непонятной, мрачной тщательностью. Как некий ритуал — послание, оберег или проклятие. Кто-то потратил время на этот отвратительный вонючий пазл. И оставил его здесь, под ее окном,

Марта резко встала, содрогаясь от омерзения. Она шагнула назад, пытаясь отстраниться от запаха рыбы и сырости, тошнота резко подобралась к горлу.

— Кто?.. — выдохнула Марта, голос дрожал. — Кто вообще мог такое оставить?

Она обвела взглядом двор: полуразвалившиеся сараи, длинное здание с заколоченными окнами, заросший ежевичник, тень которого дрожала на земле. Ничего не выдавало присутствия человека, кроме этого странного набора. Но возникшее чувство, что кто-то наблюдает, не отпускало.

Что-то скрипнуло — доска под ногой? Или ветер? Нечто мелькнуло среди сараев: тень или физическое существо, так быстро, что Марта не успела разобрать.

— Корней… — пробормотала она, сжимая кулаки. — Это твоя работа, да?

Наверное, стоило пойти проверить, но именно сейчас Марта не собиралась делать ни шага вглубь двора. Она отступила назад, не отрывая взгляда от зловещего пространства между сараями, потом еще на шаг — и пятилась как рак, пока не уперлась затылком во что-то мягкое и твердое одновременно. Так мог ощущаться только человек. А именно…

Марта стремительно задрала голову. Сверху вниз на нее смотрели холодные, смутно знакомые глаза. Перевернутое лицо хмурилось:

— Марта Игоревна?

Это был тот самый полицейский в штатском плаще, который допрашивал ее в первое утро пребывания в Верже.

— Почему вы пятитесь?

Марта облегченно вздохнула и тут же подумала, что, наверное, зря обрадовалась. Письмо, которое она получила от Егора, нужно было сообщить о нем в полицию, разве нет? И… Имела ли она право вчера уезжать в Яругу? Никакой подписки о невыезде Марта не давала, но все-таки…

— Я объясню, — кивнула она быстро. — Письмо было не мне, а что касается…

— Чем тут воняет? — полицейский скривил нос.

— Это не труп, — поспешила Марта его успокоить.

— А что? — Он отстранил ее с пути и бодро направился туда, откуда доносилась вонь. Марта потащилась за ним, стараясь прятаться за спиной.

Полицейский безошибочно подошел к зловонной куче. Его взгляд скользнул по водорослям, ракушкам, задержался на костяном крючке, воткнутом в глиняный шарик со щетиной. Он поморщился — не от запаха, а, казалось, от глупой бесполезности зрелища.

— Объясните.

— Как это можно объяснить? — она пожала плечами. — Я сама только что нашла. Вернулась из магазина, почувствовала запах. Решила проверить, увидела… это. Вот и все объяснение. Кто-то подбросил.

Полицейский молча слушал, не меняя выражения лица.

— В какое время вы ушли в магазин?

— Час назад. Может, чуть больше.

— Кто мог знать, что вас не будет? — он посмотрел на нее пристально, словно проверял, не дрогнет ли она.

— Никто. Я… никому не говорила.

Полицейский медленно выпрямился. Его лицо, обрамленное воротником плаща, казалось высеченным из камня.

— Никому, — повторил он без интонации.

Достал из внутреннего кармана тот самый блокнот в кожаном переплете и сделал несколько быстрых заметок черной пластиковой ручкой. Звук грифеля по бумаге показался неестественно громким в замершем дворе. Марта тоскливо следила за его руками, едва сдерживая рвотные позывы от запаха, который, кажется, только усиливался.

— Значит, ситуация следующая, — полицейский заговорил, не поднимая глаз от блокнота. — Неизвестное лицо или лица, располагающие информацией о вашем распорядке дня, проникли на частную территорию и оставили биологические отходы в виде композиции, содержащей, — он на мгновение поднял взгляд на кучу, — элементы рыболовного инвентаря и, предположительно, волосы. Цель — неизвестна. Мотив — неизвестен.

Он щелкнул ручкой, убирая ее в карман.

— Вы не слышали подозрительных звуков? Не замечали следов? Ничего, что могло бы показаться вам необычным?

— Только это, — Марта беспомощно указала на водоросли. Ей вдруг стало стыдно за свою панику. Под его холодным, аналитическим взглядом вся история с кучей начала казаться не жуткой, а просто глупой и пошлой.

— Жаль, — произнес он. В его голосе впервые прозвучала легкая, почти незаметная нотка разочарования. Он сделал паузу, давая ей время осознать этот упрек. — В таком случае, я посоветовал бы быть внимательнее. И не трогать подобные… находки. Фотографируйте. И немедленно звоните. Вы же понимаете, что любое постороннее вмешательство на месте исчезновения человека… — он не договорил, но смысл повис в воздухе:…выглядит подозрительно.

— Мне показалось, что-то мелькнуло там, — Марта кивнула на сараи. — Но, может просто, от испуга. Согласитесь, такое… — как назвать эту кучу? — зрелище… Оно не умиротворяет.

Он еще раз окинул двор быстрым, оценивающим взглядом — будто сканируя местность на предмет других аномалий, — затем кивнул Марте.

— Осмотрю периметр. Не уходите далеко.

И направился вглубь двора, к темным провалам между сараями, а его плащ тут же слился с тенями. Впрочем, спустя пару минут этот плащ, теперь весь в паутине и каком-то мелком мусоре, снова появился перед ней.

— Там никого уже сто лет не появлялось, — полицейский с недовольным видом отряхивался, пыль и обрывки паутины полетели в разные стороны.

— Но что это? — Марта кивнула на кучу. То ли нос уже смирился с мерзким запахом, то ли он выветрился, но тошнить стало гораздо меньше.

— Да, — кивнул полицейский. — Ситуация выглядит… гм-кх, своеобразно. Думаю, кто-то просто решил вас напугать

— Это мог сделать только Корней, — сказала Марта. — Он живет по соседству. Корней рыбак, то есть он, вроде, лодочник и… Мне кажется, он что-то имеет против меня.

— Корней… — полицейский задумчиво почесал нос. У девушки возникло стойкое ощущение, что он не удивился. — Ну, если Корней, то… Ладно.

Он развернулся с явным намерением уйти.

— Подождите, — сказала Марта. — Я хочу заявить о том, что получила письмо от пропавшего Егора Штейна. До востребования.

— Да? — он обернулся, и левая бровь удивленно поползла вверх.

— Подождите, оно, кажется, у меня с собой, — Марта быстро скинула рюкзачок, и среди покупок, которые она захватила заодно у Лины, судорожно старалась нащупать конверт.

Пачка печенья выпала на траву, полицейский поднял ее, и Марте показалось, он смотрит на ее суету с неодобрением и где-то даже с раздражением.

— Егор знал, что скоро что-то случится, — быстро проговорила она. Письмо наконец-то нащупалось и показалось на свет божий. — А вы… Извините, я в первый раз не уловила, как вас…

— Капитан Марат Токмаков, — сухо отрапортовал полицейский, протягивая руку за письмом.

Он пару минут читал его, пока Марта собирала вываливающиеся из рюкзака продукты.

— Позвонить самому Токмакову, — вдруг вспомнила она.

— Чего? — полицейский Марат поднял глаза от письма.

— Да так… А вы Виктора Штейна знаете?

— Учились вместе в старших классах, — подтвердил тот рассеянно.

— Только в старших?

— Он с матерью из другого города переехал, — Токмаков засунул листок обратно в конверт. — Кажется, исключительно для того, чтобы потом до конца жизни по старой памяти выносить мне мозг… Почему вы получили письмо, в котором Егор обращается к Рите? Вы же не Рита?

— Может, потому что на конверте написано не «Рите», а «новому реставратору»?

— Гмх… Он просит писать, если будут какие-нибудь вопросы. Вы писали?

— Так нет, — растерянно развела руками Марта.

— Немедленно напишите. И сообщите результат. Письмо я забираю.

— А что мне делать с этой кучей? — крикнула Марта ему в спину.

Он остановился, не оборачиваясь, и взмахнул рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи.

— На ваше усмотрение.

И только через полчаса, когда Марта, с содроганием закопав всю эту икебану у дальнего сарая, тщательно отмывалась в душе, она вдруг подумала: а зачем он вообще приходил?

Заварив крепкий чай, Марта вернулась в мастерскую. Она открыла книгу сказок — и холодок пробежал по коже.

Чистые листы, которые она видела всего несколько часов назад, снова исчезали. Они становились прозрачными, как лёд на весеннем окне. Сквозь их угасающую поверхность проступали старые, шершавые края настоящих страниц, а сами листы на ощупь были уже не теплыми, а холодными и влажными, словно от подтаявшего инея. Книга ждала не призрачного, а настоящего обновления.

Синюю баночку с клеем, о которой упоминал в письме Егор, Марта нашла на дальней полке, за коробкой с обрезками кожи. Банка была запечатана воском, но когда девушка сняла крышку, из нее пахнуло теплом и злаками. Щепотка порошка, ложка воды, водяная баня. Вскоре воздух наполнился мягким, хлебным ароматом свежезаваренного мучного клея.

Но чем латать невидимую дыру? Взгляд Марты беспокойно скользнул по полкам, ища вдохновения, и зацепился за толстую, потрепанную папку из темного картона, торчавшую из-под старых газет. В ней лежала стопка бумаги разной плотности и оттенка — от серовато-голубоватых листов до плотных, кремовых, с шероховатой, словно замшевой поверхностью. На некоторых угадывались следы карандаша: чья-то небрежная попытка нарисовать ветку, летящую птицу, лошадку-качалку. Бумага пахла грифелем, пылью и чем-то безвозвратно ушедшим, детским.

И тут ее осенило: идеально!

Книга сказок Мирона была не антикварным фолиантом, а современной, живой историей, полной выдумки и детского восторга. И эта бумага — неидеальная, уже тронутая чьим-то творчеством, чьей-то попыткой поймать образ — была ей родственной. Она была потенциалом, так как в ней уже жили образы, но оставалось место и для новых.

Пустота в корешке была дырой не в бумаге, а в смысле. Провал, в который ухнули обещанные счастливые концовки, оставив после себя лишь ровный, безжалостный срез. Марта провела пальцами по месту пропажи, ощущая неестественную гладкость краев. Она нанесла клей тонкой паутинкой на торец страниц, на саму грань между существованием и небытием. И затем, почти не глядя, приложила новый лист.

И на этот раз бумага не сопротивлялась. Она будто встречала клей, впитывая его и смягчаясь по краям, готовясь стать частью новой целостности. Казалось, сама книга вздохнула с облегчением, получив наконец не грубый синтетический пластырь, а живую, родственную плоть.

Марта повторяла это снова и снова, лист за листом. Не как медитативный ритуал, а как противоборство с тишиной, пустотой, холодной логикой мира, в котором сказки могут просто исчезать. Она заставляла книгу принять обратно то, что у нее отняли.

И уснула прямо за столом, положив голову на руки, как засыпают после долгой, честной работы. Ее разбудило ощущение легкого шевеления под щекой. Утренний свет робко пробивался в окно, под лицом лежала книга.

Марта осторожно подняла голову. Там, где вчера был рваный провал, теперь лежали новые страницы. Исчезла сама память о шве. Не было ни бугорков, ни жесткого края. Листы стали единым целым с книжным блоком, как будто их никогда и не изымали. Бумага из папки, чуть более кремовая и плотная, выглядела не вклеенной, а проявившейся, словно она всегда была скрыта внутри и просто ждала своего часа.

Она не решалась открыть ее сразу. Сначала просто провела ладонью по корешку, ощущая под пальцами идеальную, непрерывную гладь. Потом, затаив дыхание, раскрыла книгу на том самом месте.

И замерла.

На кремовой, чуть шероховатой поверхности проступили строчки. Слово за словом проявлялся текст сказки о Зайце в золотых сапогах. Шрифт был тот же, но чуть размытый, призрачный, еще не обретший окончательной твердости, отчего казалось, что история все еще дышит и живет прямо под ее пальцами.

Сработало! Марта не просто склеила бумагу — она вернула ей смысл.