Глава 17 · «Сюпри-и-из!»

Тишина завершенной работы — особая. Густая, наполненная, словно воздух после грозы. Марта не спешила ее нарушать. Она сидела, обхватив руками теплую фарфоровую чашку, и смотрела, как солнечный луч медленно ползет по корешку «Книги сказок Полуночной реки», превращая матовую поверхность кожи в живой, дышащий бархат. Марта чувствовала странное, теплое спокойствие, исходящее от страниц. Оно было похоже на ровное дыхание спящего ребенка. Боль ушла, оставив после себя лишь легкую, едва уловимую вибрацию — благодарный покой. Это было сродни тому, как затихает наконец ноющая рана.

Кажется, впервые за все время в Верже Марта почувствовала не тревожную пульсацию магии, а ее ровное, спокойное биение. Гармонию. Книга лежала на столе не как артефакт, полный боли, а исправленной ошибкой мироздания. Марта не просто отвоевала у пустоты сказки для мальчика. Она вернула порядок в его маленький мир.

И в этот миг озарения ее накрыло волной странной, почти мистической близости с человеком, которого она никогда не видела. Марта вдруг поняла Егора не умом, а кожей, нервами, кончиками пальцев, все еще помнящими вес инструмента. Он был не чудаком или просто ремесленником, а тем, кто прикасался к больному месту вселенной и зашивал его крошечными, точными стежками. Он чувствовал эту же глубокую, молчаливую удовлетворенность после того, как боль утихала и на месте хаоса воцарялся покой.

И теперь они были связаны через это знание цены исправленной ошибки. Одобрение мастера было тише шепота, но она его слышала.

Марта подошла к раковине, чтобы смыть следы крахмала. Вытерла руки старым мягким полотенцем и принялась расставлять инструменты по местам. Шило — в стаканчик с ручками. Костяные палочки — в бархатный чехольчик. Ножи — на магнитную полосу под правильным углом. Каждый предмет ложился на свое место с тихим, удовлетворенным щелчком.

Марта завернула книгу сказок и вышла из дома.

Оказывается, ночью случились первые заморозки, и островки не успевшего растаять инея серебрились на метелках только начавшей желтеть травы. Марта шла, прижимая к себе завернутую в плотную бумагу книгу, и ее дыхание превращалось в маленькие облачка пара.

Изрядно потрепанная «Лада» у тротуара у «Продуктов» шипела выхлопами из-под капота.

Около машины Лина что-то озабоченно искала в сумке.

— Герман, ты кошелек не брал? — бросила она через плечо.

Тот выбирался из «Лады», одной рукой придерживая дверцу, чтобы не захлопнулась, а другой поправлял очки.

— Я? Нет, я не… — начал он, но его перебили.

— Позырь, тут…

Из задних дверей нетерпеливыми щенками выскочили мальчишки. Мирон увидел Марту первым. Его лицо расплылось в широкой улыбке, и он тут же рванул через улицу, забыв про лед на тротуаре.

— Марта! Смотрите! — он захлебывался от восторга. — Все вернулись! Вот — Тимка…

Тимофей, закутанный в чужую, явно великоватую ему куртку, спешил за ним, с трудом скрывая улыбку.

— И Пончик тоже! Сам пришел к маме в магазин! — бурно радовался Мирон.

На крики из «Продуктов» выбежала Ника. Все были какими-то неимоверно радостными, детский восторг Мирона заполнил улицу, зазвенел невидимыми колокольчиками-благовестами над головами.

Марта, ошеломленная, невольно улыбнулась в ответ этой энергии.

— Правда? Как же он нашел дорогу?

— Не знаю! — Мирон уже прыгал вокруг нее. — Пришел и все! Мама говорит, почтовые ящики, наверное, обшаривал, хитрый! Я ему теперь домик новый сделаю, из конструктора… Тимоха, сделаем же, да?

Лина подошла, положив руку сыну на плечо.

— Мирон, переведи дух, — мягко остановила она его, а потом повернулась к Марте. Голос ее дрогнул. — Анализы пришли. Ошиблись они с диагнозом. Нет никакой онкологии. Просто сложная анемия. Лечится. А это…

Она увидела сверток в руках у Марты.

— Да, все в порядке, — кивнула девушка, протягивая книгу.

— Мои сказки! — закричал Мирон, узнавая контур даже под бумагой. — Ты ее вылечила!

Марта улыбнулась, наблюдая, как его пальцы торопливо разрывают упаковку, и вот уже на свет появился знакомый переплет с тиснением.

— Да, спасибо большое, Марта, — с чувством сказала Лина, и Герман кивнул.

— Ника, — крикнул он, — поехали! Еще на последние уроки успеете.

Все прогульщики, включая Нику, взвыли, но помчались обратно к машине.

— Пончик теперь, наверное, может по запаху дорогу находить, да? — последнее, что услышала Марта от Мирона, прежде, чем захлопнулась дверца.

Странно, но как только шумная семья скрылась из вида, на Марту навалилось просто ненормальное желание — немедленно лечь и закрыть глаза. Она вдруг поняла, что не спала уже… Сколько времени она не спала?

Марта не помнила, как доплелась до мастерской, все плыло в сонном тумане. Кто-то спрашивал ее о чем-то по дороге, кажется, даже предлагал свою помощь. Но кто? Лина? Или Август? Фрагменты вырывались в реальность, как бывает в глубоком опьянении.

Помнила Марта четко только момент, когда наконец-то неловким кулем свалилась на кровать и голова блаженно коснулась подушки. И тут же во сне поняла, что она — во сне. Стояла в мастерской, но стены здесь были исписаны темно-красными рунами неизвестного происхождения, а с потолка свисали бледные, похожие на корни ленты допотопной кинопленки. На покосившемся верстаке, поросшем мхом с северного края, как будто он был огромным пнем старого дуба в лесу, лежала раскрытая книга, и Марта даже издалека узнала в ней изначальный фолиант «Песен Полночной реки».

— Интересно, — прошептала Марта, а мастерская словно кивнула, вторя: «Очень интересно».

Девушка подошла к верстаку и заглянула в разворот. Картинка слева изображала преувеличенно гротескные черты человека, стоящего с лопатой под яблоней. Справа она прочитала:

ЛЕГЕНДА О ДРЕВЕ ЖЕЛАНИЙ

Два брата, Артур и Юлий, выросли в тишине мастерской. Но если Юлий чувствовал в переплетном деле долг и призвание, то Артуру она казалась тюрьмой. Он мечтал о морях, о чужих городах, о громких звуках и ярких красках. Он ненавидел пыльные фолианты и запах старого клея.

— Мы сбежим, — говорил он Юлию, и его глаза горели в темноте. — Придумаем, как обмануть нашего тюремщика, и обязательно сбежим.

Тот, как человек трезвый и практичный, отмахивался от бреда брата. Но Артур был одержим. Он твердил об этом неделями, его шепот преследовал повсюду, становясь все настойчивее, все безумнее.

Юлий видел, как брат сходит с ума. И он боялся, что однажды Артур в порыве безумия нанесет вред себе, ему или мастерской.

И тогда, чтобы хотя бы на время успокоить брата, он предложил ритуал.

— Хорошо, — сказал Юлий. — Я придумал, как обмануть духа предка. Мы что-нибудь оставим. Выкопаем яму под старой яблоней во дворе и зароем там… — он огляделся, его взгляд упал на испачканный краской фартук Артура, символ его ненавистного ремесла, — … зароем этот фартук. Тогда ты сможешь уехать.

Артур с жадностью ухватился за идею, безумец клюнул на ритуал, даже не вдаваясь в рассуждения: зачем обязательно закапывать фартук? В глухую ночь, когда луна скрылась за тучами, они вышли во двор. Юлий принес заступ. Артур — свернутый в тугой рулон грязный фартук.

Юлий копал. Яма получалась глубокая, узкая, почти как могила. Артур стоял над ним, его лицо было искажено лихорадочной радостью.

— Глубже! — шептал он. — Нужно, чтобы она достала до корней! Чтобы яблоня питалась ею и росла еще крепче, охраняя нашу тайну!

Юлий копал, пока его спина не взмокла от пота, а руки не свело от боли. Наконец, он выпрямился.

— Хватит. Бросай свою ношу и давай зароем это.

Артур замер. Он посмотрел на фартук в своих руках, потом на брата, стоящего по пояс в яме. И в его глазах что-то переключилось. Безумие сменилось ледяной, ужасающей ясностью.

— Ты прав, — тихо сказал Артур. — Нужно оставить самое ценное. Самую сильную боль.

Он сделал шаг вперед. В его руке блеснул тяжелый садовый нож, который Артур припрятал за поясом.

— Моя боль — это ты, брат. Ты и эта мастерская. Вы — одно целое. Чтобы я освободился, здесь должен остаться ты.

Юлий не успел вскрикнуть. Артур был быстр и решителен. Глухой удар, толчок, и Юлий рухнул на дно ямы. Горячая кровь хлынула ему в глаза, ослепляя.

Последнее, что он увидел, — это лицо брата, холодное и спокойное, а затем в яму посыпалась земля.

— Спи, — донесся до него ровный, чуть усталый голос Артура. — Держи нашу общую клетку. А я поеду смотреть на море.

Яму засыпали до краев. Сверху аккуратно уложили дерн. Ничто не выдавало свежего погребения.

С тех пор никто не видел братьев вместе. Но кто из них уехал, а кто остался, горожане так и не поняли: Юлий и Артур были близнецами.

Правду знала только старая яблоня во дворе мастерской, которая с тех пор каждую весну покрывалась невиданно пышным цветом. Но яблоки рождались странные: мелкие, твердые, с жесткой серой кожурой. На срезе, в самой сердцевине, проступал ржавый, похожий на кровь, оттенок, и они вялили рот горькой, как вина, пылью. Но, говорят, если кто-то сможет съесть плод и не скривиться, то яблоня исполнит его желание. Только оно всегда будет отравлено памятью о братской крови, что питает корни яблони. И расплата за исполненную мечту окажется горше самой горькой пыли'.

Марта открыла глаза, перед которыми стояли фразы, выписанные наборным полууставом позапрошлого века. Она почти свалилась с кровати, кубарем ринулась вниз, к столу. Схватила старый томик сказок, листала, пока пальцы не нашли знакомый заголовок. Вот оно — Древо Желаний. Но текст здесь был совсем иной. Добрая, пусть и скучная, поучительная история: хорошие дети ели сморщенные яблочки и награждались за непритязательность пряниками, а жадные, распихивая всех, тянулись к наливным плодам и получали неприятности. Никакой крови, никаких братьев, никаких трупов под деревом.

Марта подошла к окну, за которым почти касалось ветвями мутного стекла ничем не примечательное дерево. Половина яблок с него уже опала, часть из них темнела на земле, почти сгнившая. Но кое-где среди пожелтевшей листвы еще зеленели обычные некрупные плоды.

Она смотрела на них, и ее рука сама потянулась к щеколде, чтобы открыть окно и сорвать одно. Но пальцы замерли в сантиметре от металла, и Марта в каком-то суеверном ужасе отшатнулась, вытерла ладони о бедра, словно стряхивая с них невидимую грязь. Яблоки были самые обычные. Но пробовать их на вкус ей теперь хотелось меньше, чем лизать лезвие ножа.

Марта замерла, чувствуя, как по позвоночнику ползет ледяной след. Воздух в мастерской сгустился вишневой смолой, сделался вязким, словно патока. Ее пальцы вдруг онемели, листок выпал из рук. Она, замирая от непонятного ужаса, оглянулась.

Рыжий кот, забившись в угол между верстаком и стеной, выгнулся в дугу. Он не просто шипел — он хрипел, захлебываясь собственной яростью и страхом, уставившись в пустоту перед собой. Марта открыла рот, чтобы позвать его, но голос застрял в горле.

Тяжелый валик для тиснения сам по себе, с глухим стуком, перекатился через стопку бумаги. Страницы в раскрытой на сказке о Колодце книге зашелестели, будто чья-то призрачная рука листала их в поисках нужного места.

И тогда котенка… швырнуло.

Он пролетел от верстака к стеллажу, отскакивая от невидимой преграды с таким отчаянным воплем, будто по нему били. Его шерсть поднялась дыбом, а глаза, широко распахнутые, наполнились незрячим, абсолютным ужасом. Рыжий драл когтями воздух, впивался зубами в пустое пространство перед собой.

На верстаке мелькнула тень. Не просто тень — силуэт. Сияющий, полупрозрачный. Фарфоровая шерсть сиамской кошки отливала лунным светом, а темный треугольник на морде казался маской смерти. Сквозь ее бедра просвечивали контуры молотка и стопки бумаги, но глаза цвета ледниковой синевы были абсолютно реальными, живыми и полными холодного интереса. Кошка следила за метаниями котенка, и ее длинный хвост медленно, лениво взметался в воздухе, словно плеть. Марта почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Призрачная кошка спрыгнула с верстака. Ее лапы так и не коснулись пола, она двигалась бесшумно, паря в нескольких сантиметрах над поверхностью. Длинный хвост извивался, словно плеть. Рыжий, прижатый к стене, снова выгнулся дугой, его крик разорвал тишину, превратившись в истошный вой.

Сиамка остановилась перед котенком, протянула призрачную лапу, и Рыжий отлетел к двери, ударившись о нее с глухим стуком. Кот душераздирающе взвизгнул, юркнул в приоткрытую щель и исчез в ночи.

Призрак обернулся к Марте. Его взгляд пронзил ее насквозь, словно видел что-то, известное только ему. Девушка почувствовала, как кровь отступает от лица. В этом взгляде было все — и презрение, и власть, и древняя, забытая мудрость.

А еще этот взгляд словно говорил: «Никаких посторонних котов в моем доме».

И очертания сиамки поплыли чернильным пятном в воде и втянулись в нечто, оставив после себя лишь запах старой пыли и ледяной холодок, повисший в центре комнаты.

Марта долго стояла неподвижно, пока не осознала, что дрожит.

— Рыжий! — жалобно позвала она срывающимся голосом. — Рыжий!

Метнулась на крыльцо, обшарила кусты. Ни шороха. Ни пушистого силуэта. Только тянущийся из окон холод.

Марта села на прохладные ступеньки, пытаясь успокоить дыхание. Теперь стало понятно, почему перед таинственными исчезновениями кота в мастерской оставались клочья шерсти.

Она вернулась в дом, попробовала раскрыть книгу, но каждый раз ловила себя на том, что слушает безмолвие за окном — не вернется ли тихий шорох в кустах. Тишина тянулась слишком напряжённо, будто в ней прятался ответ.

И разорвал её громкий и вполне реальный голос:

— Марта! — Запыхавшаяся Ника заорала еще с улицы. — Иди быстрее! С «Книгой жалоб» опять беда! Там… там чернильная лужа! Огромная!

Сердце Марты упало. Она схватила сумку с инструментами и помчалась за Никой, сломя голову, через весь городок к кафе «У Кармеля».

— Закрой глаза! — вдруг скомандовала Ника уже у самых дверей. — Там… э-э-э… чтобы свет не слепил от чернил!

Марта, смирившись, закрыла глаза. Дверь со скрипом открылась, ее втолкнули внутрь, и она услышала сдержанное хихиканье и торопливый шепот: «Идет, идет!»

— Можно смотреть? — спросила она, чувствуя себя немного глупо.

В ответ раздался дружный, не слишком слаженный, но очень теплый крик:

— СЮРПРИ-И-ИЗ!

Никакой лужи не наблюдалось и в помине. Вместо этого все столики в кафе были сдвинуты вместе, накрыты общей скатертью в сине-белую клетку и заставлены тарелками с пирогами, домашним печеньем и небольшими чайничками. Воздух был густым и сладким от запаха корицы, меда и свежей сдобы.

Здесь собрались почти все, с кем Марта успела познакомиться: сияющий Кармель в фартуке поверх обычной одежды, Лина с россыпью пирожков на подносе, и еще несколько человек, чьи лица были знакомы Марте по магазину и улицам.

На стене висел кривоватый, но сделанный с душой плакат из ватмана: «Спасибо, Марта, за страницы и сказки!».

— Мы… это… хотели вас отблагодарить, — смущенно пробормотал Герман, поправляя воротник рубахи. — Кафе-то теперь работает, и Мирон счастлив, и Тимофей вернулся. И вообще…

Он махнул рукой и собирался, кажется, еще что-то сказать, но Кармель заслонил его, выдвигаясь на первый план с большим чайником.

— Так что это нерабочий вечер! — торжественно провозгласил он, разливая по кружкам дымящийся напиток цвета темного янтаря с апельсиновой долькой. — Сегодня у нас кофе «Лунной кошки». Я нашел рецепт в жалобной книге моего предшественника, — он повернулся к Марте и многозначительно ей подмигнул. — Фирменный фильтр-кофе с каплей лимонного и апельсинового сока. Просто, но невероятно вкусно — бодрит и согревает одновременно. А вот… — Кармель указал на второй кувшин, откуда струился пар с божественным ароматом корицы и меда. — «Шепот старых страниц». Капучино с гречишным медом, щепоткой муската. Для храбрости и уюта.

— Это тоже из книги жалоб? — засмеялась Марта.

Она никогда не слышала, чтобы в книге жалоб скрывали секретные рецепты. Впрочем… Лиза вполне могла, прощаясь, отдать то единственно ценное, что у нее еще оставалось.

— Была приписка про «самые популярные позиции», — Кармель сиял, не скрывая своего торжества. — Пришлось повозиться, чтобы расшифровать почерк. И мускат, кажется, я переложил… — он потер переносицу, озадаченно глядя на кувшин.

И сразу стало шумно, немного тесно и очень по-домашнему. Марту суетливо принялись усаживать в центр. Герман, ставший вдруг неуклюжим, подвинул стул и чуть не опрокинул соседнюю вазочку с вареньем.

Никто больше не произносил громких тостов. Просили передать хлеб, хвалили пирог, советовали обязательно попробовать мед именно вприкуску с кофе, спорили о том, чей рецепт яблочного варенья лучше. Обсуждали, что ревень в этом году необычайно кислый, жаловались на цены в райцентре и делились информацией, что какой-то Ларе наконец-то пришла посылка с теми саженцами, которые она заказывала полгода назад.

Ника, важничая, разносила печенье.

— Это «коричные завитки», — пояснила она, указывая на слегка подгоревшие с одной стороны фигурки. — Типа как на старых переплетах, я для Егора такие пекла. Правда, некоторые немного подгорели.

Марта взяла одно печенье и откусила. Оно было вкусным.

— Ника, это прекрасно, — сказала она искренне.

Девочка вся вспыхнула от гордости и тут же сделала строгое лицо: «Это просто печенье. Ничего особенного». И, не в силах сдерживать радость, убежала на кухню за новыми запасами.

Тихий смех Марты потонул в общем гуле голосов. Герман, налив какой-то темной настойки из принесенной с собой фляжки, разговорился с Кармелем о краске для забора. Спор шел на повышенных тонах, но без злобы.

— Я тебе говорю, нужно было брать «оливу»! — гремел Герман, стуча пальцем по столу. — А ты взял «мокрый лес»! Он же через год позеленеет!

— Мне «мокрый лес» нравится! — парировал Кармель, разливая кофе. — Он… сдержанный!

— Он гнилой! Ты свой забор гнилым цветом выкрасил!

Лина, проходя мимо, ткнула мужа локтем в бок:

— Хватит пугать людей своим «мокрым лесом».

— Марта!

Она оглянулась. Ника, быстро устав от роли хозяйки, пристроилась на подоконнике, подтянула колени и положила сверху скетчбук. В полумраке её лицо было подсвечено экраном телефона, и от этого казалось ещё моложе.

— Смотри, — она протянула Марте телефон. На экране — облупившийся фасад, пустые черные окна. — Это же тот дом на выезде? Я сегодня нарыла. Говорят, там привидения.

Марте вдруг показалось, что девочка ждёт от неё подтверждения, как будто ищет повод продолжить разговор. Она пожала плечами.

— А ты веришь? — спросила осторожно.

Ника уткнулась взглядом в колени.

— В привидения? Нет. В то, что люди могут исчезнуть вот так… — она щелкнула пальцами. — Верю.

Марта почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Ты про Егора?

Ника резко замерла, потом кивнула едва заметно.

— Я его каждый день там вижу. В голове. Как будто он просто застрял в какой-то другой реальности. Понимаешь? В этой же мастерской, но она для него другая. Он не умер, не уехал, а… как привидение. Есть, и нету.

Она прикусила губу и посмотрела в окно, будто боялась, что Марта заметит, как заблестели ее глаза.

— А вообще, — добавила уже ровнее, даже с усмешкой, — в том доме на выезде не привидения. Это старый водопровод скрипит. Просто людям нравится думать, что дом с призраками. Давай проверим в сочельник?

И в этом детском, практичном переходе из тайны к будням оказалось столько трезвого смысла, что Марта невольно рассмеялась. А если Ника права? Возможно, все «привидения» Верже когда-нибудь окажутся скрипом старого водопровода.

— Обязательно, — улыбнулась ей Марта. Хотя знала, что, скорее всего, она до сочельника уже уедет домой и, вероятно, навряд ли вернется в Верже.

Сердце заныло чем-то, похожим на сожаление.

Она скоро уедет. Но не сегодня.

Вечер постепенно угасал сам собой, без громких финалов. Гости по одному, по двое стали собираться домой. Марта провожала всех взглядом. Воздух был холодным и чистым, пах дымком и первой ночной сыростью. Из-за двери доносился стук посуды — Кармель начинал уборку.

Она глубоко вдохнула, чувствуя, как сладкая тяжесть пирога и пряный кофе согревают изнутри.

— Эй, Марта! — окликнул ее Кармель из глубины зала. — Не стой на сквозняке. Или заходи, помоешь посуду, раз не спится.

Марта усмехнулась и помахала ему рукой на прощанье.

Она пожалела, что не спросила про секретный ингредиент, который Кармель добавил в «Лунную кошку», так как мир немного качался и плыл перед глазами. Марта шла, слегка заплетаясь.

Воздух был густым и тяжелым, пахнущим остывшим асфальтом, пылью с обочины и сладковатым дымком из каких-то далеких труб. На западе, за силуэтами домов, зацвело темной медью: медленно наползала бархатная, сизая туча. Где-то вдали, за рекой, глухо пророкотал гром — не грозной раскатистой дробью, а скорее ленивым, сонным перекатом, словно небо ворочалось с боку на бок во сне.

Огни в окнах домов расплывались в золотистые круги, а тени от заборов тянулись к Марте длинными, причудливыми щупальцами. Она чувствовала себя странно беззащитной и в то же время неуязвимой частью этого тихого, дремлющего мира, застывшего в ожидании первой тяжелой капли.

Мастерская ждала ее в конце пути темным, но почему-то вовсе не зловещим силуэтом. Словно старый, молчаливый страж, привыкший к ее поздним возвращениям.

Первый удар грома прокатился над крышами — не пугающий, а глубокий и основательный, будто небо закрывало огромную, уютную книгу. И тут же на землю упали первые тяжелые капли, запахло пылью и озоном. Марта не побежала. Она засмеялась, запрокинула голову и ловила ртом прохладные брызги, кружась на опустевшей улице. Опьянение ли это было, или внезапно накатившее, беспричинное счастье — она не знала.

Ключ нашел замочную скважину с первой попытки. Дверь отворилась с привычным скрипнувшим приветствием.

И тут ее обняло.

Не метафорически. Физически.

Волна воздуха — не ледяного, а именно комнатной температуры, пахнущего вишневой смолой и воском — мягко и плотно обволокла ее с головы до ног, словно невидимое одеяло. Это длилось всего мгновение, но за него успело уйти все напряжение дня, вся усталость, вся легкая дрожь от вина и грома. Ее будто приняли, поняли без слов и утешили.

Марта замерла на пороге, капли дождя стекали с ее волос. Она глубоко вдохнула знакомый запах мастерской, и в глубине комнаты, в бархатной тишине, почудился тихий-тихий шелест. Как будто кто-то перевернул страницу.

— Ты здесь? — тихо спросила Марта.

И даже не дождавшись ответа, почувствовала — кто-то точно здесь есть. Егор оставался где-то здесь, в пылинках, танцующих в лунном луче, в терпком запахе старой кожи и крахмала, в тихом скрипе половицы. Только ее это сейчас совсем не пугало.