Глава 19 · Тетрадь ветра

«Вечерний переполох на Складской: полиция и МЧС штурмуют частный гараж. Что скрывали за железными дверями?»

Вечер в тихом районе Верже был нарушен действиями, более подходящими для съемок боевика. К гаражу на улице Складской стянулись наряды полиции и бригада МЧС со спецоборудованием. Причина столь масштабной операции пока остается загадкой для широкой публики, но наши источники позволяют осветить некоторые детали.

Известно, что инициатором происходящего стала недавно прибывшая в наш город реставратор книг М. Именно она настояла на экстренном вскрытии гаража, принадлежащего семье местного жителя Августа С. По словам очевидцев, М. утверждала, что внутри находится «нечто, угрожающее безопасности».

Силы правопорядка действовали четко и профессионально. После вскрытия помещения был изъят некий предмет, доставленный на спецхранение. Официальный комментарий полиции лаконичен: «Проводится проверка».

Остается задаться вопросом: что же могло представлять такую угрозу в гараже пожилого человека? И почему новая жительница Верже, едва успевшая обустроить мастерскую, уже активно участвует в таких сомнительных историях, привлекая к ним внимание официальных органов? Не является ли это частью попытки оказать давление на владельца имущества, находящегося в немощи?

p.s. От редакции: Мы надеемся на скорейшее выздоровление Августа С. и выражаем поддержку его семье в этот непростой момент'.

Марта с трудом удержалась, чтобы не запустить телефоном в стену. Она смотрела, как экран медленно гаснет, оставляя на стекле ее собственное перекошенное отражение. Последнее время Штейн начал казаться даже вполне нормальным человеком, она даже относилась к нему пусть и с настороженностью, но без дикого раздражения.

«Инициатором… стала М.», «сомнительные истории», «оказать давление на владельца имущества, находящегося в немощи». Каждое предложение было изощренным искажением фактов. Она не «настаивала на вскрытии», а звонила в полицию, потому что Людка заперла в гараже нечто опасное! А этот слащавый, лицемерный постскриптум с пожеланиями скорейшего выздоровления Августу… Вчера Виктор с холодной ненавистью в голосе говорил о старике, а сегодня его редакция льет слезы о «немощи»? Лицемерие было оглушительным.

«Да ты…» — прошипела она в пустоту комнаты. Штейн только недавно говорил: ему нужно, чтобы Марта оставалась в Верже, а теперь не просто писал гадости, он мастерски создавал ложный образ, который мог похоронить ее репутацию в этом маленьком городе. Выставлял истеричкой, устраивающей сцены на ровном месте, но самый ядовитый укол — намек на корыстные цели. Та самая старая песня из первой заметки, но теперь подкрепленная «фактом» ее скандальных действий против больного старика.

Ярость поднялась волной — горячей, соленой, смывающей осторожность. Она не заметила, как вскочила на ноги. Стул с грохотом отъехал назад и упал на пол. Звон от падения отозвался в тишине мастерской эхом.

Марта схватила рюкзак. Она не думала, что скажет, не строила планы. Ею двигала одна единственная, кристально ясная мысль: сейчас же дойти до этой проклятой редакции, воткнуть телефон со статьей в самодовольную рожу Виктора Штейна и потребовать ответа. Как он смеет?

Она выбежала на улицу, хлопнув дверью так, что стекла задребезжали. Осенний воздух, вместо того чтобы охладить пыл, обжег легкие. Она быстро зашагала по мостовой, не замечая ни удивленных взглядов прохожих, ни хмурого неба. В ушах стучала кровь, отбивая один-единственный ритм: прямо-сейчас-разобраться.

Ее вели не обида, а яростное, несправедливое обвинение. И путь ее лежал прямиком в офис «Вержинфо».

— Доброе утро, Марта, — крикнул с балкона постоянный Наум. Кажется, он убирал бесчисленные горшки с гортензиями в преддверье начинающихся холодов.

Она машинально поздоровалась с ним, уже не слыша, что старик крикнул вдогонку. Перед дверью «Вержинфо» накрыло дежавю, а потом Марта с новой силой толкнула тяжелые створки. Это не дежавю, она и в самом деле совсем недавно с тем же неистовством колотилась в эту дверь.

Тяжело дыша, больше от гнева, чем от бега, оглядела столы с кривыми ножками, горы бумаг, провода. Парень на этот раз не пялился в монитор с видом дешифровщика судьбы, а тупо листал ленту в телефоне и при грохоте двери даже не поднял глаз, лишь глубже вжался в кресло. Рыжей девушки у окна не было.

Марта прямиком отправилась в дальний угол за перегородку. Виктор Штейн в безумно стильном свитере с северными орнаментами (на который его подлость не имела права) поднял на нее насмешливые глаза.

— Марта, — произнес он веселым голосом. — Кажется, у тебя горит.

Его взгляд скользнул по ее сжатым кулакам, по лицу, на котором, она знала, и в самом деле ярко горели пятна гнева. Он получал от этого удовольствие.

Марта шагнула вперед, не обращая внимания на парня в худи, который теперь все-таки украдкой наблюдал за ними из-под прикрытия своего телефона. Она достала свой смартфон, ткнула пальцем в экран, на котором все еще была открыта статья, и протянула его к Виктору. Рука дрожала.

— Ваша помойка опять написала ложь! Ты намекнул, я… что я давлю на Августа! Будто хочу его… его имущество! Ты прекрасно знаешь, это неправда!

— А что есть правда, Марта? — Штейн мягко поднял брови. — Просвети меня. Что за «нечто, угрожающее безопасности» было в том гараже? Дай факты, и я с радостью напечатаю опровержение.

Она замерла, сжав кулаки, так как не могла произнести слово «распустеха». Штейн завлек ее в идеальную ловушку: либо Марта признается в неадекватности, либо молча принимает на себя роль хищницы.

— Ты прекрасно понимаешь, что ничего я тебе сказать не могу! — прошипела она. — Но ты-то знаешь! Ты видел! Ты снимал это… это представление!

— Видел, — холодно согласился он. — Видел, как полиция штурмует гараж больного человека по наводке приезжей реставраторши. Это все, что я видел. Остальное — домыслы. А журналистика, знаешь ли, строится на фактах.

— А как быть с этим? — ее голос прозвучал хрипло и резко, разрезая гул компьютеров. — «Надежда на скорейшее выздоровление»? Твоя «поддержка семье в непростой момент»? Ты издеваешься!

— Почему это? — взгляд цепкий, как у удава, поймавшего глазами кролика. Удава в симпатичном норвежском свитере.

— Потому что ты ненавидишь Августа! Я это четко поняла вчера, когда… Когда все происходило. Зачем ты пишешь обо мне гадости?

— А, может, я это делаю для того, чтобы ты приходила сюда разбираться?

— Что⁈

— Ну, знаешь, такой прием есть у пикаперов? Разозлить и зачморить, чтобы обесценить и вызвать интерес.

Марта на секунду остолбенела. Воздух будто выкачали из комнаты. Эта наглая, абсурдная аналогия была настолько чудовищной, что у нее не нашлось слов. Она смотрела на его ухмыляющееся лицо, на синие орнаменты на белой вязке, и ярость, кипевшая в ней, вдруг сменилась леденящим, кристально чистым пониманием.

— Знаешь, что? — выдохнула она, и ее голос стал тихим и опасным. — Ты даже не понимаешь, насколько это жалко. Ты сидишь в своей пыльной конторе, играешь в прятки с целым городом, печатаешь свои ядовитые статейки… И пытаешься мне объяснить это как копеечный способ флирта? У тебя действительно настолько раздутое эго, что ты думаешь, будто вся моя жизнь здесь вертится вокруг твоих манипуляций?

Она сделала шаг назад, с отвращением глядя на него, как на насекомое под стеклом.

— Мне не интересны твои больные игры, так что можешь оставить свои пикаперские приемчики для кого-то другого. Они не работают.

— Не горячись, — внезапно серьезно сказал Штейн. Из его глаз исчезли издевательские искры веселья, и он стал даже каким-то непривычно грустным на мгновение. — Садись, поговорим. Вообще-то люди за такую рекламу, какую я тебе делаю, деньги платят. Я бы точно мне заплатил.

Он усмехнулся. Марта собиралась гордо развернуться и уйти, но почему-то села напротив Штейна на старый стул. И поняла, что проигрывает. Его спокойствие было страшнее любого ее крика. Гнев начинал сменяться леденящим душу осознанием.

— Зачем? — спросила она уже почти тихо. — Просто… зачем? Я же пыталась помочь.

Ухмылка на лице Виктора на мгновение дрогнула. В его глазах мелькнуло что-то сложное, старое, как сам Верже.

— Ты тут ни при чем, — ответил он глухо. Голос изменился резко, стал будто совсем не его. — Это наши с Августом дела. Старые. Очень старые.

Марта на мгновение даже забыла о своей ярости и справедливом негодовании. Что общего может быть у владельца «Вержинфо» и старого таксиста, который не влияет в полной мере даже на свою таксу, страдающую ожирением? Но если подумать… Август боится Виктора,— поняла она, вспомнив их краткий диалог перед магазином Лины несколько дней назад. Каким-то мистическим даже страхом, такое у нее сейчас было ощущение.

— Ты мне ничего больше не скажешь? — поняла она.

— Оставь эту распустеху в покое, — кивнул Виктор. — Лучше… — в его глазах вдруг снова резко заплясали издевательские черти. — Лови хомяков и чини детские сказки. Это у тебя замечательно получается.

Наверное, он таким образом похвалил Марту, но на душе стало уже не яростно, а почему-то безнадежно-тоскливо.

Марта шла, опустив плечи, и только увидев огромные часы, которые навсегда застыли на «без пяти» («Как и все в этом городе», — зло подумала Марта), вспомнила, что у нее остается возможность отправить письмо Егору, как бы странно это ни звучало.

С некоторой осторожностью — Марта подозревала, что здесь можно ожидать чего угодно — она зашла в зал. Но на этот раз отделение казалось пустым и тихим, даже сонным — никаких разговорчивых очередей, снующих под ногами хомяков и рычащих посылок. Анна Петровна что-то неторопливо разбирала на полках с темно-синими одинаковыми упаковками. Около доски объявлений возился мужчина, издалека показавшийся смутно знакомым, хотя он стоял спиной, поэтому точно утверждать не могла.

Марта вывела на бланке, который ей протянула Анна Петровна, коротко и ясно: «Что есть по распустехе Августа?», и вздохнула, подписывая конверт: «Егору Штейну. До востребования». Она чувствовала всю безнадежность этой затеи. Бутылка в море, которую, скорее всего, никто не выловит.

— Думаете, он явится за письмом? — спросила она, запечатывая конверт. — Или… Кто-нибудь придет на ним?

— Храним полгода. А там — как звезды лягут, — равнодушно ответила почтальонша, пробивая квитанцию. — Откуда мне знать? Ты же впервые ему пишешь.

— Но кто-то же… — Марта никак не могла понять. — Кто-то же должен зайти проверить: есть письмо или нет?

Анна Петровна вдруг оглянулась по сторонам и, как бы даже смущаясь, наклонилась к Марте ближе:

— У нас тут легенда есть про почтового…

— Кого? — не поняла Марта. Ей показалось, что она ослышалась.

— Ну, как домовой, только у нас почтовой.

— И что ваш почтовый делает? — поинтересовалась Марта.

— Не почтовый, а почтовой, — сурово поправила Анна Петровна. — В основном, на сортировке работает. Только, — она приблизилась еще плотнее и зашептала: — он старенький, кажется, совсем. Как залезет в корреспонденцию, все перепутает. Вот бывает, ухожу вечером — все как перед приездом начальства — индекс к индексу. А утром узнаю, что посылка в Самару ушла куда-то в Германию, а заказное срочное в Ереван отправилось на Северный полюс…

— А я-то думаю иногда, как так получается, что почта через тридесятое царство идет в соседний район, — покачала головой Марта.

Вообще-то это был сарказм, но Анна Петровна подтверждающе кивнула:

— Во-во… Никто к нам не хочет идти работать. Наверняка и у почтовых молодежи нет. А про твое письмо… Думаю, его наш почтовой прямо туда и доставит…

— Да куда же — туда?

Анна Петровна поджала губы и мотнула головой в неопределенную сторону.

— Туда, откуда все почтовые и домовые в наш мир приходят.

— Ох, Анна Петровна, — вздохнула Марта, не склонная бардак на почте списывать на потусторонние силы. — Ну, ладно, только вы, если ваш почтовой ответ принесет, сразу мне и скажите.

Марта сунула квитанцию в карман, чувствуя, как совершила какой-то ритуал, смысл и эффективность которого были под большим вопросом. Мысль о том, что судьба ее послания теперь зависит от капризов старенького почтового духа, вызывала странную смесь скепсиса и смутной надежды. Она развернулась, чтобы уйти, и ее взгляд скользнул по доске объявлений у выхода.

Мужчина все еще стоял к ней спиной, заканчивая прикреплять свой листок. Жирные буквы на большом альбомном листе бросались в глаза: «Продам гитару…» И в тот же миг осанка, взъерошенные волосы и поношенная куртка сложились в узнаваемый образ.

— Мир тесен, — произнесла Марта, подходя ближе.

Сергей резко обернулся, и на его лице мелькнуло самое неподдельное изумление, словно он увидел призрака.

— Это ваше? — она кивнула на свежий листок.

— Вы меня преследуете? — ответил он вопросом на вопрос.

— Вот уж нет. Я здесь по делам. Но гитарой интересуюсь, — Марта кивнула на листок. — Хочу купить.

— Вы хоть в руках инструмент держали? — скептически поджал губы Сергей.

— У меня три класса школы по шестиструнке, — кивнула Марта. — В четвертый не пошла, бросила музыкальную. Не фонтан, конечно, но самоучитель Ларичева для меня не пустой звук.

— Я просто разбираю хлам, — пробормотал он не очень уверенно. — А гитара… Она старая, мне не нужна.

— Похоже, вы решили полностью завязать с музыкой, — мягко заметила Марта, стараясь звучать как человек, поддерживающий беседу.

Он пожал плечами, избегая ее взгляда.

— Да какая там музыка… Времени нет. И вообще.

Марта почувствовала: он что-то недоговаривает.

— Может, все-таки дадите посмотреть на гитару? — не унималась она. — Если в хорошем состоянии, я бы могла купить. У меня появилось свободное время по вечерам, почему бы не вспомнить юность?

Сергей нервно оглянулся на Анну Петровну, но та делала вид, что не слушает.

— Знаете… Я, пожалуй, передумал продавать, — сказал он, срывая объявление с доски и сминая его в комок. — Извините.

Когда он быстро вышел, Марта под укоризненным взглядом Анны Петровны залезла в мусорную корзину и вытащила объявление. Что-то потустороннее в глубине ее души было уверено: этот номер телефона ей непременно пригодится.

По дороге к мастерской Марта даже начала успокаиваться. Ярость по отношению к Виктору Штейну медленно превращалась в холодное, обдуманное отвращение. Главное — добраться до дома, заварить чаю и просто посидеть в тишине. Может быть, даже попробовать разобрать какие-нибудь бумаги Егора. Все, что угодно, лишь бы день наконец исчерпал лимит на сюрпризы.

Но Верже, как всегда, имел на этот счет свое мнение.

Еще не доходя до калитки, она почувствовала знакомый, тошнотворный запах. Тот самый — тлеющих водорослей, гнилой рыбы и чего-то еще, острого и звериного. Сердце упало. Она медленно подошла к крыльцу и увидела.

На пороге мастерской, аккурат перед дверью, красовалась новая композиция. На этот раз не просто крючок с водорослями, а целый круг, выложенный из темных, скользких на вид стеблей, перемешанных с рыбьими костями и перьями. В центре круга лежал небольшой, явно старый, проржавевший нож с обломанным лезвием.

Это было уже не предупреждение, а шаманский знак, обряд. И он выглядел куда более зловеще и целенаправленно, чем первый.

— Да чтоб вас… — Марта резко втянула воздух, и гнев, едва приглушенный, снова вспыхнул.

Вся утренняя ярость, которую девушке удалось немного усмирить, хлынула обратно с утроенной силой. Холодное отвращение испарилось, сметенное горячей волной бешенства. Ее трясло. Тактику, осторожность, все попытки разобраться она выбросила из головы. Единственным ясным и четким объектом в ее сознании стал сосед-рыбак.

Девушка развернулась и почти побежала к его дому. Не думая, не планируя слова. Ей нужно было высказать ему все. Сейчас же.

Марта колотила в его калитку, не обращая внимания на боль в костяшках.

— Корней! Выходи! Немедленно!

Калитка оставалась неподвижной, а проходившая мимо женщина в платке удивленно остановилась.

— Корнея ищете? — участливо спросила прохожая.

— Он там? — бросила ей Марта, не в силах сдержать дрожь в голосе.

— Да вы чего, девонька? Корней-то? — женщина с недоумением покачала головой. — Он с утра на лодочной станции. Лодки на зиму убирает, как всегда в это время.

— Где эта станция? — выдохнула Марта, уже готовая снова бежать.

— Да вон, — женщина махнула рукой в сторону озера. — По тропинке от дубовой рощи, в заливчике. Не промахнетесь.

Марта не сказала «спасибо». Она уже мчалась по указанному направлению, сжимая в кармане ключи так, что металл впивался в ладонь. Сейчас она найдет этого шамана-неудачника и выложит ему все, что думает о его «творчестве».

Тропинка к реке спускалась полого, извиваясь между кустами бузины. Черные гроздья ягод уже сморщились от заморозков, и некоторые, осыпаясь под ноги, оставляли на влажной от недавнего дождика земле фиолетовые кляксы. Воздух был прозрачным и прохладным, пахнущим той особой, октябрьской свежестью, что обжигает легкие. Наверное, летом тут кишит уйма стрекоз, но сейчас их сменили шустрые синицы, перепархивающие в оголенных ветвях.

Лодочная станция открылась взгляду не сразу — сначала показались скрипучие мостки, поблескивающие влагой и усеянные желтыми листьями клена, потом три лодки, неподвижные у берега, будто впавшие в спячку. Они выглядели готовыми к долгой зиме — выцветшие борта, веревки, вросшие в кору причальных столбов.

Ближайшая, с едва читаемым именем «Мария», сидела в воде с важной основательностью, как местная почтенная матрона. Чуть дальше лениво покачивался «Антон» — узкий, стремительный, с веслами, на которых словно остались следы чьих-то мозолей. И третья — «Мила», неуклюжая и добрая, с широким носом, будто созданная для неторопливых семейных прогулок.

Сарайчик, притулившийся под сенью раскидистой ивы, с которой золотистым водопадом сыпались листья, вовсе не казался заброшенным. Напротив — выцветшая краска на дверях, связка ключей на гвозде, аккуратно свернутые веревки на полке говорили о том, что здесь все еще кипит жизнь, пусть и неспешная, подчиненная течению засыпающей на зиму реки. Доска объявлений пестрела записями: «Аренда — 300 рублей в час. Весла не бросать!», «Рыбачить только у камышей. Не пугать уток!», но в самом центре на большом альбомном листе бросалось в глаза крупное: «Сезон закрыт. Лодки не выдаем!».

Дверь поддалась не сразу, с неохотным скрипом, словно не желая выпускать накопленное за лето тепло. Внутри пахло деревом, смолой и чем-то домашним — может, сушеными травами или печеными яблоками. Верстак, занимавший половину помещения, был завален не хламом, а свидетельствами подготовки к холодам: рубанок, банка олифы для консервации дерева, разобранные удочки. На стене висела подробная карта реки с пометками: «Где клюет», «Где мель», «Осторожно — коряги».

На столе, между разобранным замком от лодочного мотора и керосиновой лампой, стояла кружка с недопитым чаем — на поверхности еще держалась тонкая маслянистая пленка.

Ярость, что гнала Марту сюда, начала понемногу оседать, сменяясь гулкой, настороженной тишиной. Этот сарайчик был не просто мастерской, а убежищем, жилым пространством, полным примет одинокой, но налаженной жизни. Ее взгляд скользнул по верстаку, по аккуратным сверткам на полках и уперся в толстую, в клеенчатом переплете тетрадь, лежавшую на табурете у печки-буржуйки. На обложке криво, черным маркером, явно детским почерком было выведено печатными буквами «Титрадь ветра». Кто-то, зачеркнув «и», написал сверху «е». Плотная, видавшая виды обложка пахла дымом и водой, края страниц были загнуты и залоснились от постоянного перелистывания. Листы, пожелтевшие от времени и сырости, были испещрены размашистым, мужским почерком. С одной стороны — схемы проток, глубин, заметки о клеве. С другой — рецепты. Борщ, шурпа, караси в сметане… И один, явно особый, на правой странице, обведенный в рамочку:

'НАША Уха на четырех человек.

Сазан мелкий (1 кг), луковица, картофель (5–6 шт.), пшено (горсть), соль, перец горошком, лаврушка.

Варить на костре, не мешая ложкой, только поколачивая полено по краю котелка. Подавать с черным хлебом и зеленым лучком.

25/VIII-89'.

Марта огляделась вокруг. Одинокая кружка. Один стул. Один спальный мешок на полатях. Сердце защемило уже знакомой тоской — так теперь отдавалась в Марте боль распустех. Почти физически.

Корней хранил рецепт ухи, которую с тех пор так никогда и не ел. «Тетрадь ветра» — это была его распустеха. Не книга, а целая жизнь, которая «распустилась», развалилась на части, оставив после себя лишь строчки рецепта, как последнюю ниточку, связывающую его с тем временем, когда он был не один. И, судя по всему, уже очень давно.