Глава 20 · Кошачий синклит
Марта замерла, прислушиваясь, как мягко плещется вода о борта лодок. В этот размеренный звук вторглись тяжелые шаги. Воздух в сарайчике сгустился, наполнился невысказанным.
Она обернулась.
— Вы… Но почему?… Егор бы мог… Я могу…
Корней на пороге заслонил собой свет. В руках он сжимал пару старых спасательных кругов, и его пальцы, шершавые и исцарапанные, впились в потрескавшуюся краску.
Он решительно направился к девушке, как-то особенно жестко гремя набойками по промерзлому настилу. Марта зажмурилась, когда почувствовала на макушке его дыхание, которое в прохладном воздухе казалось еще горячее. На секунду она подумала — Корней сейчас ее ударит. Но он только взял из рук тетрадку с рецептами. Марта приоткрыла один глаз.
Корней стоял перед ней, с невероятной тоской смотрел на свою распустеху и мелко тряс головой. Словно совсем древний старик.
— Давайте я починю… — пискнула Марта, понимая уже, что он откажет.
Так и случилось. Корней взял себя в руки, перестал жутко и вместе с тем жалко трясти головой.
— Есть распустехи, которые нельзя чинить, — глухо сказал он. — Чай будешь? Сегодня на смородиновом листе поставил. Самый ароматный лист — осенний. Знает, что умирать скоро, вот и торопится отдать все, что у него есть.
— Буду, — упрямо кивнула Марта. — Буду чай на смородиновом листе. Пусть и умирающим.
Он возился в углу со старенькой газовой плитой, к которой шел шланг от пузатого баллончика, что-то словно колдовал-наколдовывал там, и в результате его этих заклинаний вскоре потянуло душистым ароматом.
А Марта вдыхала всю эту речную-лесную-смородиновую окраину Верже, сидя на холодном деревянном крылечке и любуясь свинцовой лентой реки, извилисто бегущей под низким бледным небом.
Ей почему-то было сразу и космически-тоскливо, и нечеловечески хорошо. Солнце светило ярко, но почти не грело, и от этого пронзительная красота увядания стала еще острее. Марта вдруг от макушки до кончиков пальцев ощутила, что значит выражение, которое она много раз слышала, но пронзило ее только сейчас. Высокая тоска. Вот что чувствовала Марта — высокую тоску.
Аромат смородины усилился, и на крыльцо вышел Корней с двумя гранеными стаканами в витых подстаканниках, как подавали по-старинке в поездах. Над стаканами поднимался свежий пар.
— Держи, — протянул Корней один из них и подмигнул. — Ты впервые у меня взяла угощение. Значит, стала доверять. Нужно отпраздновать.
Марта улыбнулась:
— А вот вы мне не доверяете. Считаете, я плохой реставратор? Не справлюсь с вашей распустехой?
— Не в этом дело, — он сел рядом, с шумом втянул горячий чай. — Просто… Ты уже ничего не исправишь, реставратор только живые судьбы может подсобрать, да подлатать.
— Но вы…
— Не я, — Корней кивнул на лодки, привязанные у причала. — Они.
— Это ваша семья? — прошептала Марта.
— Они все умели плавать. Но в Гремучке есть коварные водовороты. Антону было семь, он попал в один из них. Мила бросилась спасать, за ней — Маруся. Все трое… Разом. А я катал туристов, — как-то жутко бесстрастным голосом сообщил Корней. — Меня не было рядом…
— Но если починить книгу вашей судьбы, вам, может, станет не так больно… И все наладится…
— Я хочу, чтобы мне было больно, — непонятно ответил старый лодочник. Не зло, не раздраженно, а с уверенной обреченностью. — Я не хочу, чтобы у меня в жизни все налаживалось. Без них.
— Вы боитесь, если я починю вашу тетрадь, то потеряете, что осталось? Их память? — Марта не понимала, почему он цепляется за свои страдания. — Но я не…
Когда Корней посмотрел на нее, девушке показалось, будто бы ему хотелось улыбнуться и разрыдаться одновременно.
— Вижу, что не понимаешь. Ну и ладно, может, сразумеешь позже. Хотя, конечно, не дай тебе бог…
Плеск воды о борта вдруг показался очень громким. Марта обнаружила, что чай совсем остыл. Горьковатый привкус смородины остался на языке.
— А мусор всякий зачем вы мне подкладывали? — она сморщила нос. — Водоросли, крючки… Это же вы?
— Оберег, — сказал Корней, поджав губы. Видимо, уже не впервые сталкивался с недоверием к своему способу защиты от неведомого. — Старинный рыбацкий оберег.
— Я из-за него на вас чуть донос Токмакову не накатала.
Корней хмыкнул:
— Токмаков сам у меня пучок сушеной полыни пару месяцев назад для рыбалки выпросил.
— Ну и как же этот ваш «оберег» должен был работать? Пугать меня до полусмерти?
— Не тебя. Того, кто мог в открытую за Егором дверь сквозануть, — поправил он, и его глаза стали серьезными. — Лизка-то просочилась, но она девка бесхитростная, только и хотела, что свой «амур-тужур». А вот кто может еще пожаловать, этого я не знаю. Нам только призраков из прошлого не хватало. Тут и с настоящим-то, — Корней махнул рукой. — Я, как про Лизку понял, постарался оградить. Водорослью следы заметают, чтобы не вычислить, куда человек ходит. А крючок — чтоб, если уж сущность нападет на след, зацепилась да бултыхалась, пока ее не спалили. Старинный способ.
Марту проняло внезапно потусторонним холодом. С одной стороны, она понимала, что все эти вонючие водоросли и старые крючки, разложенные лодочником, — противные, смешные и глупые, а с другой, ее сейчас вдруг словно физически накрыло тенью, хотя на небе не было ни одной тучки. Стало до тошноты одиноко.
— Почему вы с Егором меня обманули? — тоскливо протянула Марта. — Наше знакомство началось со лжи. И хуже всего, Егор меня совсем не знал, а собирались вы подставить Риту, а у нее малыш, между прочим.
— Ну, во-первых, чем дитю тут на природе было бы плохо? У нас вон лес, речка, котов всяких видано-невиданно, воздух — хоть ложкой ешь. Силы бы набрался, Егор говорил, что у этой твоей Риты малыш болеет часто. Все от вашей столицы. — Корней фыркнул. — Чужих, не Штейнов, мастерская не трогает. А во-вторых, это ненадолго.
— Так Егор вернется? — встрепенулась Марта.
Корней покачал головой.
— Не знаю. Я еще с его дедом дружил, который так же вот пропал. Ну, как дружил… Он взрослый, а я в мастерской все время рядом крутился. С Лавром, отцом Егора, отношения как-то не сложились, а потом он тоже… Штейны, они все так исчезают. И Егор пришел как-то — белый весь, как те листы бумаги, говорит: «Кажется, Корней, время приходит». Я ему: «Да как же так. Не может он забрать, пока наследников мастерской нет»… А Егор: «Вот так-то…». Что-то, видимо, случилось. Никогда раньше ОН не забирал без того, чтобы наследников выученных в мастерской не оставить.
— Вы говорите о старинной легенде? — Марта вспомнила рассказ Виктора. — А ОН — это…
— Не стоит называть, — Корней предупреждающе отсек рукой невидимый барьер. — Не поминай всуе, хорошо? Просто поработай немного, раз уж ОН тебя принял.
— А немного — это сколько?
Корней пожал плечами:
— До выяснения обстоятельств.
— А, — поняла Марта. — Пока Егор не объявится, или вы не заставите Виктора Штейна принять на себя дела в мастерской?
— Это уже не твоя забота, — отрезал Корней. — Мы ждем кое-кого. А ты просто чини то, что сломалось, пока вопрос не решится. У тебя это получается. Видишь, попала сюда случайно, а оказалась на месте.
Марта вздохнула. Чувство, что за ней в самый первый вечер захлопнулась дверца клетки, совсем не оставило ее после слов Корнея.
— А если я сейчас вызову Риту, соберусь и с ней уеду?
— Не уедешь, — улыбнулся Корней. — Что-нибудь случится такое, и не уедешь…
— Распустеха? — догадалась Марта. Ее пронзило понимание: — А что если я заранее найду, где она, моя главная проблема?
— Эх, девочка, — он вдруг посмотрел на нее ласково, а потом провел своей большой мозолистой ладонью по ее голове. Пальцы все так же пахли рыбой, но сейчас это почему-то не казалось Марте чем-то неприятным. — Если бы каждый знал, какая книга в его жизни — главная, он, конечно бы, берег ее, как зеницу ока. Только никто не знает, пока она… не распустится. Многие в Верже пытались угадать. Из тех, кто знал, конечно. На моей памяти ни у кого не получалось.
— Это может быть…
— Все, что угодно, — кивнул он. — Ладно, егоза, на сегодня с тебя науки хватит… Ты чего вообще-то приходила? Случилось что?
— Да так, — Марта мотнула головой. Инцидент с вонючей кучей был исчерпан. — Тут постоянно что-то случается. А вы бы помогли мне по-настоящему, а не только… Оберегом.
— Я и сам мало чего знаю, — виновато развел руками Корней. — И Егор так же метался, как ты, искал пути и выходы.
— Ну а Виктор? Он же должен…
Корней пожал плечами:
— Он рос далеко от Верже. Его дед уехал отсюда еще в своей молодости. После…
И запнулся, словно задумался: стоит ли говорить.
— Ну, в общем, ходили слухи, что он в колонию попал.
— В какую? — не поняла Марта.
— В тюремную. А как отбыл наказание, так и не вернулся. Виктор для Верже — чужой, я вообще не понимаю, зачем он приехал.
— А почему дед Виктора…
— Да не знаю я, — с досадой сказал Корней. — Это так давно было, откуда мне знать? И Лавр с двоюродной сестрой, матерью Виктора, почти не общался.
Он замолчал, уставившись на темнеющую воду. Потом тяжело вздохнул и поднялся.
— Вот видишь, — сказал, отряхивая колени. — Одни вопросы, а ответов — пруд пруди, да все не те. Устал я от этих семейных тайн, как от мешков с цементом. Иди, Марта. Ищи ответы в книгах. Может, тебе повезет больше.
Он развернулся и, не прощаясь, зашагал к своим лодкам.
* * *
Кафе «У Кармеля», где у Марты теперь был безбрежный кредит, встретило ее густым запахом свежего кофе и корицы. Настойчивый рыбный дух, который преследовал ее уже несколько часов, наконец-то отступил. За стойкой хозяин с сосредоточенным видом расставлял пирожки в витрине. Увидев Марту, он улыбнулся во весь рот:
— Спасительница! Холодно на дворе, греться пришла? Что грустная такая? Сливочный раф с кардамоном сегодня советую. Осеннюю тоску как рукой снимет.
— Снять тоску — это самое то. А ты чего один-то? Официантки…
Кармель вздрогнул:
— Чего-то я после всего случившегося этих официанток…
— Боишься? — догадалась Марта.
— Ну как бы… Пока опасаюсь. Ника иногда прибегает помогать, — Кармель кивнул вглубь зала.
Марта за высокой спинкой дивана узнала знакомую темную макушку.
— Ника!
Из-за дивана показалось оживленное лицо девочки.
— Иди сюда.
— Давай свое лекарство, — Марта сказала Кармелю и, взяв кружку с дымящимся рафом, направилась к Нике.
За соседним столиком молодая пара что-то горячо, но шепотом обсуждала, позвякивая ложками в кофейных чашках. Из-за стойки доносилось шипение молока в питчере. Ника оторвалась от блокнота, на секунду задержав взгляд на своей работе, будто прощаясь с только что рожденным образом, и кивнула:
— Привет.
Она отодвинула блокнот. На развороте уверенной, чуть небрежной рукой был набросан портрет. Легкие, точные линии схватывали не только черты, но и характер — умный, спокойный взгляд, собранные волосы, складка у рта, говорящая о сдержанности.
— Это же… — Марта нахмурилась, выуживая из памяти имя приятельницы Анфисы из «Старого Верже», той самой, что так ловко поставила на место Виктора Штейна. — Я ее видела в отеле… Однажды за завтраком…
— Веру Михайловну? — уточнила Ника. — Это моя любимая учительница литературы. — Она повернула блокнот к Марте, и та еще раз оценила работу. Портрет был живым, дышащим. Казалось, вот-вот из поджатых губ нарисованной Веры Михайловны прозвучит: «Из какого это произведения, Витя?».
— Она уже год как на пенсии, — добавила Ника, с легкой грустью проведя пальцем по краю рисунка.
— Потрясающе, — искренне сказала Марта, делая глоток кофе. — Ты такая молодец! Характер читается с первого взгляда.
Ника смущенно улыбнулась:
— Мы с ребятами пошли ее навестить, соскучились. Но она почему-то не хочет. Странно. Раньше всегда звала в гости — чай пить, про книги говорить.
Кармель подошел с подносом, поставил перед Никой высокий стакан с облаком сливочной пены и две тарелки: в одной — кусок яблочного пирога, в другой — несколько пончиков с сахарной пудрой.
— Это Нике, — подмигнул он. — Чтобы мозги работали. Учится же.
— Заверни мне с собой, — попросила Марта.
Когда она вышла из кафе, сжимая теплый бумажный пакет, тут же пропитавший вечер запахом корицы, лицо защипало приближающими заморозками. Улицы уже не просто погружались в сумерки — они тонули в них, как корабль в чернильной воде. Фонари зажглись с какой-то зловещей торопливостью, отбрасывая не свет, а скорее тени, которые ползли по асфальту, словно живые существа. Марта с удивлением наблюдала, как ее собственная тень, обычно послушная, сейчас извивалась, будто пытаясь от нее убежать.
В кармане завибрировал телефон, и Марта, подхватив его свободной рукой, глянула на экран:
— Рита… Черт, красная беретка…
Про обещанный берет Марта благополучно забыла. Она уже собиралась лепить какую-то отмазку, но Рита сразу взяла быка за рога:
— Март, я тебе выслала каталог изданий Лондона, там богатая история. Лондона в середине прошлого века, как только не издавали! Одних собраний сочинений уйма. В 54-м году сборники в семи томах, темно-синие, в 60-м выпустили два тома, в 61-м — четырнадцать в темно-сиреневой обложке, а потом в 72-м — там тоже синяя, тринадцать книг. Не завидую тебе, все это прошерстить.
— Ладно, — ответила Марта, радуясь, что Рита забыла про берет. Смысл в каталоге теперь пропал, книжка нашлась, хотя совсем не так и не там, как хотелось бы. — Ты-то как?
— Та-а-а, — протянула Рита. — Обычно. Что у вас Верже? Все так же… весело и интересно?
В голосе подруги Марта уловила зависть.
— Скучаешь? — ехидно поинтересовалась она, прижимая мобильный плечом к уху и стараясь попасть ключом в замочную скважину. Дверь поддалась, и Марта замерла на пороге.
— Черт! Рит, я позже перезвоню…
В мастерской, выстроившись в подобие боевого порядка, настороженно сидели трое. Серый, белый и черный — три уличных авторитета с порванными ушами и желтыми, видавшими виды глазами.
Рыжий, гордо подняв хвост трубой, прохаживался перед этим маленьким отрядом, бросая вызывающие взгляды в сторону верстака, откуда обычно появлялась сиамка. Казалось, он говорил: «Ну что, погнали?».
Картина была одновременно эпичной и нелепой.
И они… Погнали.
Из полумрака проступила она. Сиамка. С истинно королевским, отстраненным величием. Увидев перед собой целый кошачий синклит, призрак на мгновение замер.
Первым, как и положено штурмовику, ринулся в бой Серый, самый крупный и нетерпеливый. С боевым кличем, больше похожим на скрежет чихающего мотора, он пошел в лобовую атаку. Результат был предсказуем и унизителен: его пропустили сквозь себя, как сквозь дым, и он с разбегу врезался в ножку стула с глухим стуком. Ошеломленный, замер на полу, тряся головой, пытаясь понять, куда делся незримый противник.
Белый, более хитрый тактик, решил обойти врага с фланга. Он подкрадывался на полусогнутых лапах, его хвост нервно подрагивал, готовый к молниеносному прыжку. Но призрак лишь повернул к нему голову на сто восемьдесят градусов — леденящее душу зрелище, от которого у Марты волосы встали дыбом. Белый замер в ступоре, уперся лапами в пол и начал пятиться, испуская звуки, похожие на шипение перегретого чайника.
Черный, отчаянный десантник, ловко запрыгнул на стеллаж и с грозным воплем совершил прыжок верной смерти прямо на сиамку. Пролетел сквозь ее полупрозрачную форму, уронив по пути пару книг, и приземлился на пол уже с выражением полнейшего экзистенциального кризиса на испуганной морде.
Марта, прижавшись к косяку, только и могла, что бешено вертеть головой, пытаясь понять, что происходит. А Рыжий в это время делал то, что у него получалось лучше всего: носился вокруг призрака, яростно шипя и заглядывая ему в глаза, словно пытаясь отвлечь главного босса, пока группа наносит урон.
Сиамка, в конце концов, потеряла терпение. Она просто… взъерошилась. Ее полупрозрачный силуэт вдруг увеличился в размерах, залив комнату ледяным сиянием. Она издала звук, который можно было почувствовать не ушами, а костями, высокочастотную вибрацию абсолютной, неоспоримой власти.
Три кота-наемника застыли на месте, а затем, как по команде, развернулись и с достоинством, насколько это позволяла скорость, покинули поле боя. Серый последним бросил на прощание обиженный взгляд.
Рыжий остался один. Он постоял секунду, провожая удаляющиеся спины союзников, потом посмотрел на призрак, потом на Марту. В его взгляде читалось не поражение, а стратегическое разочарование. «Набрал по объявлению», — словно говорил он. Затем Рыжий фыркнул, боднул головой воздух в сторону сиамки — мол, я еще вернусь! — и гордо удалился вслед за своей сбежавшей армией.
На всякий случай Марта оставила на ночь окно приоткрытым.
* * *
Грохот был настойчивым, пульсирующим, как боль от вспухшего нарыва. Марта открыла глаза и несколько секунд не могла понять, где находится. Сознание зависло поврежденным файлом: пыльный луч солнца в незнакомом окне, угол шкафа, чьи двери от времени рассохлись веером трещин. Этого шкафа у нее не было. Значит, она не дома. Значит…
Удар повторился, и теперь, проснувшись, Марта поняла, что он шел снизу, и это был стук в дверь, которая… Точно! Она в Верже, в старинном доме переплетчика. Там, где призрак сиамской кошки пытается бороться с рыжим приблудным котом, и книги влияют на судьбы своих владельцев в самом прямом смысле этого слова.
— Марта! — к грохоту присоединился пронзительный женский голос, знакомый, но сейчас искаженный непонятной интонацией. Кто? Что случилось опять? — Марта, ты же дома!
Сердце все еще колотилось где-то в горле. Марта, на ходу впрыгивая в халат, слетела по лестнице вниз, и рывком распахнула тяжелую дверь.
На пороге, залитая утренним светом, стояла немного бледная, но как-то странно улыбающаяся Анна Петровна. Лицо землистого оттенка, а губы растянуты в кривой, неестественной улыбке. Пальцы теребили край плаща, закручивая ткань в жгуты. Увидев Марту, она протянула конверт:
— Вот же… Оно, — почтальонша держала его кончиками пальцев, будто это была не бумага, а раскаленный уголек. — До востребования. Я только ящик проверила — пусто. Отвернулась на секунду за бланками, а оно уже лежит. Само собой. Говорила же — почтовой.
Марта взяла конверт. Бумага была обычной, чуть шершавой на ощупь, без обратного адреса. Но воздух вокруг словно сгустился, и безмятежность утра испарилась одним щелчком.
— Спасибо, Анна Петровна.
— Да уж… — женщина покачала головой, бросила тревожный взгляд на мастерскую и поспешила удалиться, мелко и часто крестясь.
Марта захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и вскрыла конверт острым ножом для бумаги, валявшимся на ближайшем столе. Оттуда выскользнул пожелтевший клочок газеты и сложенный вчетверо листок из школьной тетради.
Она развернула вырезку первой. Бумага была хрупкой, шрифт — старомодным. Короткая заметка без заголовка, в рубрике «Происшествия»: «В ночь на пятнадцатое сентября в здании средней школы №1 г. Верже был задержан несовершеннолетний, пытавшийся похитить денежные средства, собранные родительским комитетом на нужды класса. Юный правонарушитель, проникший в помещение через окно учительской, был пойман с поличным. Судом вынесен приговор — направление в колонию для несовершеннолетних».
Марта перевернула вырезку. Ничего. Она перечитала текст еще раз, пытаясь найти связь. Школа… Деньги… Колония. К чему это?
Она вспомнила, что Корней говорил про колонию. Дед Виктора? Это про него говорилось в заметке? Но при чем тут несчастная распустеха Августа? Как старик-то связан со Штейнами?
Марта взялась за тетрадный листок. Почерк был знакомым — угловатым, нервным, таким же, как в предыдущем письме Егора. Всего одна строчка:
«Если выходит из-под контроля, иногда на время помогает музыка. Как обезболивающее. Но только та, которая сама болит».
Марта поставила чайник и, пока он наполнялся глухим гулом, стала собирать по мастерской вчерашние обрывки бумаги и вытирать со стола подсохший клей. Все выглядело бы как обычное утро, если бы не конверт с газетной вырезкой и запиской Егора, лежавший рядом, будто чужой глаз в комнате.
Она снова прочла короткую фразу: «Иногда помогает музыка. Но только та, которая болит».
Имел ли он в виду распустеху Августа, запертую в бункере?
Чайник взвыл, и Марта торопливо сняла его. В памяти всплыл образ стального сейфа, который содрогался от ударов изнутри.
«Книга в бункере — это сгусток хаотичной, разрушительной энергии. Ее природа — страдание. А что, если не подавить, а резонировать боль? Создать звуковую волну, которая не заглушит, а вступит с ней в контакт и… перенастроит? Как камертон, который гасит вибрацию другого, находясь с ним в противофазе. Но для этого нужен не просто звук, а именно „та музыка, которая болит“ — того же порядка, что и сама сущность».
Заливая кипяток в чашку, Марта взглянула на полку, куда был поставлен тот самый, подобранный у мусорных баков самоучитель «Гитара за 30 дней».
— Ничего не происходит просто так, — кивнула Марта сама себе.
Страницы, о которые с яростью тушили сигареты. Отпечаток подошвы на заднем форзаце. «Выбросьте. Или сожгите. Мне все равно».
Марта отпила глоток горячего чая и полезла в карман куртки. Расправила смятое объявление о продаже гитары, набрала номер:
— Сергей? Не отключайтесь. У меня к вам неожиданное, но, кажется, взаимовыгодное предложение…