Глава 21 · Монстр в хранилище

— А это обязательно? — грустно спросил Токмаков. Он бросил недоверчивый взгляд на Сергея, сжимающего гриф старенькой гитары, покрытой облезшими наклейками. Очевидно, вытянутые на коленях драные джинсы и болтающийся свитер со спущенными петлями не прибавляли капитану уверенности в успехе предполагаемого предприятия.

Марта кивнула:

— Другого выбора у нас нет. Если не попробовать, оно рано или поздно этот бункер на куски разнесет.

Марат больше не стал ее отговаривать. В его глазах читалось понимание — иногда в Верже приходится делать то, чего не должен делать никто.

— Тогда держите, — кисло скривился капитан и протянул Марте тяжелые кожаные рукавицы. Кожа была толстой, прошитой стальной проволокой.

— Что это? — Она даже отпрянула от неожиданности.

— Для дрессировки хищных птиц. Больше ничего не нашел, что выдержит, если оно опять взбесится. И как она вас уговорила? — все так же тоскливо поинтересовался Марат у Сергея.

Тот пожал плечами:

— Сам не понимаю. Это было слишком… безумно. Я не мог отказаться.

Ржавая металлическая плита, вросшая в землю, больше напоминала вход в бомбоубежище или склеп. Капитан Токмаков вручил Марте ключ — тяжелый, чугунный, со сложным витиеватым узором — и коротко сказал:

— Там нет света. Фонарь с собой есть? Дверь закрывается изнутри. Я буду дежурить наверху.

Первый шаг вниз по бетонной лестнице отозвался гулким эхом. Воздух стал густым и ледяным, пахнущим вековой пылью, влажным камнем и чем-то еще — слабым, но отчетливым запахом старых денег, словно дух банка до сих пор витал здесь, смешавшись с запахом тлена.

— Роскошная обстановка, — сипло фыркнул Сергей, спускаясь следом. — Прямо как моя светлая вера в будущее. Только чуть более потрепана. И пахнет так же безнадежно, как вся эта твоя затея.

— Помолчите пока, — коротко бросила Марта, направляя луч фонаря вперед.

Свет выхватывал из мрака причудливые детали: стены были не просто голым бетоном — кое-где проступали остатки дорогих, когда-то вишневого цвета обоев с поблекшим золотым тиснением, теперь обвисших клочьями, похожими на кожу древней рептилии. Лестница уперлась в массивную дверь, по краям которой, в ржавых филенках, угадывались очертания потускневших бронзовых вензелей. Вместо ручки — тяжеленный штурвал с почти стершейся гравировкой дубовых листьев, некогда символизировавших незыблемость и прочность. Это был не просто вход в бункер, а дверь в другое время, в сейфовое хранилище, пережившее и банк, и саму идею, которую он олицетворял.

Марта кинула вопросительный взгляд на Сергея. Тот, молча и с видом глубокого отвращения, передал ей гитару, уперся плечом в холодный металл и обхватил штурвал своими жилистыми руками.

— Эх, была не была… — просипел он, напрягаясь.

Раздался оглушительный, многослойный скрежет заржавевшего механизма, и дверь с тяжелым, неживым стоном отъехала в сторону. Тьма за ней была иной — не просто отсутствием света, а плотной, почти осязаемой субстанцией, в которую луч фонаря вгрызался с трудом, словно тонкой иглой. Марта сделала первый шаг внутрь этой густой черноты, и Сергей, нехотя шаркая ногами, поплелся за ней. Дверь с тем же металлическим вздохом закрылась, окончательно отрезав их от внешнего мира.

— Только ради такого акустического вакуума я и тащил сюда эту драную гитару, — проворчал Сергей, и его слова утонули в мертвой тишине предбанника. — Идеальное место для репетиции. Никто не услышит, даже если играть, как тушканчик в батарее.

Марта поняла, что ворчание — его защитная реакция, и решила не обращать внимания. Они стояли в небольшом помещении, стены которого были обшиты потрескавшейся керамической плиткой когда-то благородного «малахитового» оттенка. Напротив висела огромная, опутанная паутиной пустая рама от зеркала, в котором кладовщики и бухгалтеры проверяли свой безупречный вид. Теперь в ней отражалась лишь беспросветная тьма и прыгающий луч их фонаря, выхватывающий бледное, напряженное лицо Марты и мрачную физиономию Сергея.

Пятно скользнуло по бесконечным рядам стальных сейфовых ячеек — от крошечных вместилищ колец и браслетов, до огромных, предназначенных для золотых слитков. Все они зияли пустотой, словно выпотрошенные рыбины, из которых давно вынули все ценное. Все, кроме одного.

В центре зала стоял тот самый стальной ящик. Он был опутан, как опасный хищник, толстыми цепями, прикованными к массивным кольцам, вбитым в бетонный пол. На его углах уже виднелись свежие, глубокие зазубрины — свидетельства недавних яростных попыток вырваться на свободу.

Стояла гробовая, давящая тишина. Сергей, пытаясь совладать с нервами, фыркнул:

— Ну и зрелище. Похоже на сундук с сокровищами для особо упоротых. Надеюсь, внутри хотя бы бутылка приличного коньяка…

Он не успел договорить.

Раздался звук — негромкий, но от которого кровь стыла в жилах. Сухой, костяной щелчок изнутри ящика. Так может щелкать суставом огромное насекомое или ломаться палец.

Ящик резко дернулся. Цепи звякнули, напряглись, но выдержали.

— Оно… живое? — прошептал Сергей, и вся его напускная ирония испарилась в один миг, оставив на лице неприкрытый ужас.

— Ну… Как тебе сказать… — философски, с долей фатализма, ответила Марта.

Ее слова стали спичкой, брошенной в бензин. Ящик взорвался. Он не просто бился — он извивался, корчился, пытаясь выскользнуть из стальных объятий. Металл скрипел и выл под напором неведомой силы, цепи взвизгивали, натягиваясь до предела, грозя лопнуть. От ящика исходила нечеловеческая вибрация, от которой с потолка сыпалась мелкая крошка бетона. Казалось, внутри заперли саму бьющуюся в истерике материю, слепой клубок чистейшей ярости.

— Твою ж мать… — выдохнул Сергей, инстинктивно прижимая гитару к груди, как щит. Он отскочил, когда ящик с новым сильным толчком рванулся на цепях, ударяя углом о пол с оглушительным лязгом. — Что это такое⁈

— Книга, — Марта не соврала. Ее голос был удивительно спокоен. — Играй.

Ящик скрутился на месте, как зверь в клетке, ударяя углами о стену, обдирая бетон, сыпавшуюся пыль под струями фонаря.

— Ох…ела⁈ Я на такое не подписывался!

— Ты говорил, твоя игра никому не нужна? Так вот, сейчас — лучший момент в твоей жизни, чтобы доказать обратное.

Гулкие, тяжелые удары повторялись, нарастая в частоте и силе: сначала два, потом три подряд, сливаясь в ритм бешеного сердца. Внезапно один из болтов, державших крепление, с резким звуком вырвался из бетона. Освободившаяся цепь, словно хлыст, со свистом взметнулась в воздух и с оглушительным грохотом ударила по ближайшему пустому сейфу, оставив на его боку глубокую, рваную вмятину.

— Оно нас убьет! — закричал Сергей, прижимаясь спиной к ледяной стене. — Млять, Марта, это не книга, это чертов тигр в клетке!

Ящик, получив долю свободы, рванул в сторону, волоча за собой остальные цепи. Он метался по подземелью, как снаряд на привязи, слепой и бешеный, круша все на своем пути. Он бился о пол, о стены, о решетки пустых ячеек, оставляя повсюду следы метаний — сколы, вмятины, рваные царапины. Из-под крышки повалил едкий дым, и воздух наполнился едким запахом озона, гари и чего-то кислого, биологического, сладковато-тошнотворного.

— Играй! — закричала Марта, едва успев отпрыгнуть от пронесшегося в сантиметре от нее стального угла. — Сейчас же, пока он все не разнес в клочья!

— Да какое «играй»! Оно щас нас сожрет! Бежим на фиг отсюда, пока живы!

— Стоять! — голос Марты прозвучал как удар хлыста. — Играй. Сейчас же. Ты носил эту боль в себе годами! Выплесни ее, или она нас всех и вправду убьет!

Что-то щелкнуло в Сергее. Лицо его исказилось гримасой — но это была уже не паника, а старая, знакомая, выстраданная ярость. С силой, будто вытаскивая меч из ножен, он дернул гитару из чехла.

— Ладно, черт с тобой! — он прошипел, судорожно пробуя струны дрожащими пальцами. — Хотите музыки? Получите! Всем стоять, не двигаться, сеанс черной магии начинается!

Первые аккорды были ужасны — крикливые, рваные, диссонирующие. Они не успокаивали ящик, а, казалось, подливали масла в огонь. Тот взревел с новой силой.

— Видишь⁈ — закричал Сергей, но в его крике уже слышался не страх, а азарт отчаяния. — Не работает!

— Громче! — скомандовала Марта. — Не бойся его! Твоя боль — сильнее!

И он перестал бояться. Он впал в неистовство. Закрыв глаза, начал бить по струнам, выдирая из гитары не мелодию, а собственный внутренний хаос. Это был рев одиночества, скрежет всех несбывшихся надежд, воющий диссонанс его жизни. Он играл свою погибель, свою тоску, свою накопленную злость.

Сергей перестал слышать что-либо, кроме грома в собственной голове. Он ударил по струнам снова, и темп преобразился — это был уже не удар, а протяжный, скребущий душу вой. Скрежет ржавых ворот в забытый богом сад. Тоска одиночества, которое стало слишком громким, чтобы его молчать.

И тогда ящик словно споткнулся о невидимую преграду. Его бешеное движение стало резко неуклюжим, сбивчивым. Цепи зазвякали вразнобой.

— Что… Что я делаю? — прохрипел Сергей, но его пальцы, ведомые какой-то древней мышечной памятью, уже находили следующий аккорд. И родился новый звук — низкий, глубокий гул, похожий на стон самой земли. Уже не ярость и не тоска, а жалость. Та самая, что он давно и тщательно хоронил в себе где-то на самом дне.

Сергей играл, не глядя на руки. Он смотрел на это бьющееся в конвульсиях существо в стальной клетке, и на его лице медленно проступало не понимание, а глубочайшее ошеломление. Он выворачивал наружу всю горечь своих сорока с лишним лет, а ящик впитывал ее, отвечая не разрушением, а странным, жутким резонансом.

И случилось чудо. Бешеный танец ящика начал замедляться. Вой сменился тяжелым, прерывистым хрипом, а затем — тихим, жалобным стоном. Музыка Сергея не заглушила боль книги — она ее поняла и взяла за руку. Ящик не просто остановился — он съежился. Его стальные бока судорожно вздымались, как жабры выброшенной на берег рыбы. Из-под крышки послышался уже не скрежет, а тихий, влажный шорох — словно кто-то перебирает мокрые от слез страницы.

В наступившей звенящей тишине, нарушаемой лишь тяжелым дыханием Сергея, Марта сделала шаг, гулко отозвавшийся под сводами. Она подошла к ящику, провела рукой в грубой рукавице по холодному, исцарапанному металлу, нащупала болты. Поворот каждого сопровождался скрежетом, будто она вскрывала древний гроб. Сердце колотилось где-то в горле. Последний болт открутился, и крышка чуть осела.

Марта всунула пальцы в кожаных рукавицах в щель и медленно, с усилием, приподняла крышку на несколько сантиметров. Из щели тут же повалил сладковато-гнилостный пар, пахнущий старыми бинтами и прелыми листьями. Она посветила фонариком внутрь.

И замерла.

Там не было книги. Вернее, она была, но уже не книга, а живое, изувеченное существо. Страницы не просто шевелились — они трепетали, как опаленные крылья мотылька, попавшего в огонь. По синему коленкоровому переплету змеились черные, похожие на шрамы, трещины, из которых сочилась липкая, темная субстанция. Буквы на корешке расплылись, словно от слез. Обрезы страниц были изжеваны, иссечены, будто кто-то грыз их в беспамятстве, пытаясь вырваться из ловушки собственных слов. От всего существа веяло такой безумной, животной, одинокой болью, что у Марты перехватило дыхание. Это не был монстр, а искалеченный зверь в капкане, который уже и не помнил, зачем кусается.

— Боже правый… — выдохнул за ее спиной Сергей.

— Не останавливайся! — резко цыкнула Марта, не отрывая взгляда от щели.

Под продолжающиеся, но теперь уже более сдержанные и глубокие гитарные переливы, она быстрыми, точными движениями вставила в щель длинную трубку пульверизатора. Раздалось короткое шипение, и струя мутного раствора окутала искалеченные страницы.

Когда она отступила, в бункере воцарилась оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием Сергея. Он стоял, опершись на гитару, как на костыль, и смотрел на затихший ящик с немым, шокированным вопросом во взгляде.

— Все, — выдохнула Марта, снимая рукавицы. Ее руки мелко дрожали. — Уснула. На время.

Сергей медленно провел рукой по лицу, смахивая несуществующую паутину.

— И что… это была за хрень? — прохрипел он, и в его голосе звучала неподдельная, детская растерянность.

— Раствор карбоната магния. Спирт растворяет порошок и доставляет его внутрь бумаги. Это нейтрализует кислоту, которая разъедает страницы. На время обезболивает.

— Я не про это… — тихо пояснил Сергей.

— Я знаю.

* * *

Воздух был резкий и прохладный, с влажной нотой осени. Над бетонным лбом бункера, где когда-то стоял солидный дореволюционный банк, сейчас раскинулся заброшенный пустырь, утыканный буграми и рытвинами. Его освещали редкие, кривые фонари, чей бледный свет дрожал в ночной мгле, создавая зыбкие островки безопасности в море теней. Марта, Сергей и Марат Токмаков сидели на груде поросших мхом камней — остатках того самого фундамента — рядом с черным провалом люка. Ноги все еще ватные, подкашивались, но дыхание потихоньку выравнивалось, сменяясь гулкой, оглушенной пустотой.

Марат достал из рюкзака термос и три маленькие рюмки. Коньяк блестел в узком свете фонаря, будто малые огоньки, подмигивающие им после подземной тьмы. Капитан открутил крышку, выпуская густой, теплый запах ванили, дуба и спирта. Он сделал первый глоток, поморщился от крепости и протянул флягу Марте.

— На, реставратор. Заработала.

Рука все еще дрожала, когда Марта сделала небольшой глоток. Огонь распространился по горлу, согревая изнутри, прогоняя остатки леденящего страха. Она молча передала флягу Сергею.

Тот взял ее, не глядя, и залпом осушил добрую треть. Кашлянул, вытер рот рукавом.

— Вот ведь… — хрипло выдохнул он. — А я думал, меня уже ничто не согреет. Ошибался.

— А что ты еще думал? — сурово риторически спросил Токмаков, но Сергей сейчас был совершенно не в том состоянии, чтобы уловить сарказм. Даже такой толстый, как у капитана.

— Думал, все. Жизнь прошла, просвистела, профукал я ее. Я… всегда хотел играть. Не для того, чтобы деньги грести или кого-то там впечатлить. Просто… чтобы музыка жила. Я учился сам: сидел ночами, слушал записи, перебирал струны. Пальцы в кровавые мозоли натер. Мне казалось, что если смогу дотянуться до звука, который пронзает прямо сердце… все остальное не важно. Получалось… плохо…

Сергей сделал паузу, глубоко вздохнул.

— Потом была работа. Долги, семья… Мелочь, которая убивает мечту по капле. И я бросил. Не резко, а тихо. Как будто перестал дышать — сначала один день, потом другой, потом и вовсе. Гитара стояла в углу, покрытая пылью. Я говорю себе: «Позже, вот позже, когда время будет». А времени нет. Его никогда не было.

Он сжал гитару на коленях, словно боясь, что она снова исчезнет.

— Никому не нужна была моя музыка, — продолжал Сергей, уже не обращаясь ни к кому конкретно. — А оказалось, что нужна. Только не людям. А вот… этому. Играл я, чтобы оно меня не сожрало. А оно… Оно услышало.

— Ну… — Бездушный Токмаков разлил по второй. — За то, что живы.

Кажется, его не особенно впечатлила или растрогала Серегина речь. Он чокнулся с Мартой, та — с Сергеем. Тот просто кивнул, не поднимая глаз, и залпом выпил.

— И что с этим теперь делать? — тихо спросил Сергей в сторону закрытого люка.

Токмаков вздохнул, оглядывая пустырь. Далекие фонари дрожали в тумане, отбрасывая длинные тени на старый бетон.

— А что ты сделаешь? Оставить под наблюдением, пока не придумаем, как быть дальше. На нашем веку ничего подобного не случалось еще. Но уничтожать ни в коем случае нельзя. На это есть отдельные инструкции. — Он посмотрел на Марту. — Вы понимаете, что ваш «ремонт» — просто пауза? Не решение.

— Я знаю, — огрызнулась она. — Но это было все, что я могла сделать сейчас. Вы же не даете никаких… инструкций.

— У меня для вас их нет, — капитан пожал плечами.

— Но точно были — задержать меня в мастерской, так?

— Не препятствовать вашей работе, — уклончиво ответил Токмаков.

Коньяк медленно делал свое дело. Напряжение в плечах начало отпускать, ледяные пальцы согрелись.

— Так вы специально меня задержали в Верже? — не унималась Марта.

— Ну… — Токмаков оглянулся на Серегу, задумчиво поглаживающего свою гитару, и махнул рукой. — У меня ведь тоже в любой момент может… Ладно, — капитан поднялся, отряхнул брюки. — На сегодня хватит цирка. Идите по домам. Попробуйте поспать.

Он повернулся и пошел к своей машине, не оглядываясь. Марта и Сергей молча встали и разошлись в разные стороны, как два корабля, случайно столкнувшиеся в одном шторме. А бункер под пустырем оставался молчать. Ненадолго.

Дома Марта первым делом занялась тем, что всегда приводило ее в равновесие. Упорядочивала хаос.

Она разложила на столе инструменты и привычным движением заправила волосы под заколку. Почти машинально придвинула к себе самоучитель, и холодная обложка странно успокоила ладони. Марта погрузилась в работу, как в медитацию. Влажная губка медленно скользила по переплету, и вместе с серой грязью стирался неудачный слой чужой жизни. Проступали потрескавшиеся буквы, а на развороте открылось жирное пятно с радужными разводами — чья-то забытая кружка, чей-то перекур.

Дольше всего Марта провозилась со следом от сигареты. В конце концов, она не стала его маскировать, а просто очистила изнутри кисточкой и облачила в прозрачный футляр из японской бумаги. Этот шрам не исчез, но стал достойной частью биографии.

Клей ложился тонкой пленкой на раненый корешок, скрепляя разрозненные тетрадки, возвращая книге утраченную целостность. В этом был простой, почти магический ритуал: порядок, возрождаемый вопреки хаосу. Каждое движение — как ответ на безумие, царившее в бункере.

Когда Марта наконец поставила книгу под пресс, за окном уже серело. Это был ее очередной, почти привычный рассвет в Верже.

Оглянулась, услышав шорох. На кипе листов под верстаком устраивался Рыжий. Вид у него был все еще довольно побитый, но упрямый.

— Ох, — сказала Марта. — Опять же огребешь…

Тело ныло, требуя сна, но мозг, переполненный вчерашним адреналином, отказывался отключаться. Он работал, перебирая обрывки: скрежет ящика, лицо Марата Токмакова в свете фонаря, дрожащие струны гитары Сергея. «На время, — напомнил ей мозг. — Только на время».

Марта снова и снова впивалась глазами в газетную вырезку, водила пальцем над скупым абзацем. Школа. Ограбление. Мальчик.

Колония… Спросить у Токмакова? Он, может, и поможет, но официальные архивы, дела шестидесятилетней давности… Это долго, бюрократично, а времени у нее не было. Август уже никого не узнавал, а Людка накануне перед «усмирением распустехи» упала на ровном месте и подвернула ногу так, что теперь ходить совсем не могла. Ларек на перекрестке в конце улицы Эмиля Штейна третий день стоял закрытый.

Никогда еще чьи-то судьбы так явно не зависели от решений Марты. Архитекторы, врачи, пилоты… Марта всегда с дрожью и трепетом думала о том, что единственная ошибка этих людей может привести к непоправимым результатам. И даже радовалась где-то глубоко внутри, что на ней нет такой ответственности. А вот сейчас… Промедление, неверный шаг — и последствия могут стать необратимыми. Возможно… Марте не хотелось об этом думать, но… Летальный исход?

Глаз опять зацепился за слово, казалось, протертое ее взглядом до дыр: школа. В памяти пронесся недавний разговор в кафе. Вера Михайловна, да. Старая учительница на пенсии, она же может подсказать, в каких архивах посмотреть материалы о «неправильных» учениках. Школа — заведение очень консервативное, трепетно хранящее любую память. Возможно, там можно будет найти следы той давней истории.

Марта резко поднялась, подошла к раковине и швырнула в лицо несколько ледяных пригоршней воды. Ощущение было чрезвычайно отрезвляющим. Спустя полчаса она целенаправленно шагала к «Старому Верже».

Отель встретил ее глухой дверью и молчаливым медным петухом на звонке. Марта дернула шнур. Где-то внутри прозвенело, но в ответ не послышалось ни шагов, ни голосов. Она подождала ровно минуту и позвонила снова, настойчивее.

На этот раз щелчок замка прозвучал почти мгновенно, дверь приоткрылась на цепочку.

— Анфиса Петровна, доброе утро. Я — Марта, помните?

Анфиса смерила ее подозрительным взглядом.

— Уже не утро, — сказала она строго. — Почти день.

— Двенадцати еще нет, — заметила Марта, взглянув на часы.

— А все, что после восьми, — это уже не утро, — отрезала Анфиса и поправила передник. — Сейчас восемь сорок пять. Вы не опоздали. Но я разговариваю только с постояльцами. Или потенциальными постояльцами. Или… с Виктором Штейном, — сказала она, мгновение подумав. — Но он меня вынуждает это делать. Насильно.

Марта почувствовала, как у нее внутри все сжимается от досады.

— Я не чтобы селиться! Мне всего лишь нужно…

— Правила, — перебила ее Анфиса, и в ее голосе послышалась уже не просто твердость, а легкая, хорошо скрываемая паника. — Без правил — хаос. Я… не могу. Только постояльцы.

— Но почему?

— Потому что у меня хроническая людобоязнь, — сообщила Анфиса.

Марта моргнула.

— В смысле?

— В том самом, — подтвердила Анфиса. — Я разговариваю только с постояльцами.

— Значит, — вздохнула девушка, — если я сниму номер, вы со мной все же поговорите?

— Конечно.

— Хорошо, — сказала Марта, хотя внутри вся кипела от этого шантажа. Что ж, Анфиса вела бизнес, как могла. — Я понимаю. Тогда хочу снять номер. Самый маленький. На одни сутки.

Цепочка с грохотом упала.

— Войдите, — она отступила вглубь прихожей, пропуская Марту. — Заполните карточку. Ручка чернильная, на столе. Паспорт.

Пока Марта писала, Анфиса, не приближаясь, наблюдала за ней со стойки, как спасский часовой из будки.

— Вам «Мансарду», как всегда, — объявила она, когда процедура была завершена, и протянула тяжелый ключ. — Теперь вы постоялец. Что вы хотели?

Марта выдохнула.

— Мне нужна Вера Михайловна. В прошлый раз она завтракала у вас в это время.

Стоимость ответа на ее вопрос составляла две тысячи пятьсот рублей. Анфиса не могла так сильно прокатить ее. Но она прокатила:

— Вера Михайловна? Давненько не появлялась. Я звонила, она ответила, что все в порядке, и отключилась. Может, — Анфиса поджала губы, — обиделась. А на что ей обижаться? Дурость какая-то. Я и не звонила больше.

— А адрес вы знаете? — Марта готова была от отчаянья раздавить в кулаке влетевший ей в копеечку ключ. Растерявшись, она не сообразила просто спросить у Ники.

— Знаю, — покачала головой Анфиса. — Чего мне не знать, если мы тут в Верже всю жизнь?

— Так скажите, — не вытерпела Марта. Сил ее уже не было соблюдать все эти политесы. Хотя, скорее, танцы с бубнами.

— Ну вот для чего тебе ее адрес? — как-то ревниво спросила Анфиса. — Если ты постоялица, то положен завтрак. Проходи в столовую, я накрою.

— Сначала адрес, потом завтрак, — попробовала поторговаться Марта.

Но у нее, конечно, не получилось. Хотя завтрак — омлет с помидорами и грибами плюс пирог с ревенем плюс чай с душицей — был великолепен.