Глава 24 · Исцеление старой боли

Бункер встретил их уже знакомым молчанием окислившейся меди и старой пыли. Виктор шел за Мартой, его шаги отдавались гулко и неохотно. Он не смотрел по сторонам, его взгляд был прикован к спине девушки, и она чувствовала, как в нем боролись злость, любопытство и какая-то собачья надежда.

— Надеюсь, ты понимаешь, на что это похоже, — его голос громко разнесся под сводами. — Похороны без покойника. Или экзорцизм сомнительного свойства.

— Помолчи, — коротко бросила Марта, останавливаясь перед черным ящиком. Он стоял, укутанный цепями, на мраморном постаменте, как саркофаг. — Твои шутки сейчас только мешают.

Почему у всех ее спутников в этом хранилище сразу просыпается желание безостановочно сыпать неуместными замечаниями? То у Сергея открылось словесное недержание, а теперь и Виктор туда же.

— Я не шучу. Я констатирую. Мы собираемся успокоить дух моего деда с помощью… Что это вообще? — он указал на тяжелые кожаные рукавицы, появившиеся из рюкзака.

— Увидишь, — угрожающе пообещала Марта.

Виктор фыркнул, но замолчал. Он видел, как дрожат ее руки, и понимал, что за внешним спокойствием скрывается страх, равный его собственному.

— Виктор, — она обернулась к нему. — Что бы ты ни чувствовал… Я ничего не знаю про дух твоего дедушки, но тому, что спрятано в этой распустехе, больно. Не злись на нее. Пожалей.

Он хотел что-то колко ответить, но слова застряли. Штейн лишь кивнул, сжав кулаки.

Марта опустилась на колени перед ящиком, осторожно приоткрыла его, неуклюже, так как в рукавице пальцы почти не двигались. Медленно, ладонью вверх, приблизила руку к щели.

Раздалось предостерегающее шипение, словно внутри скрывался дикий кот, не желающий, чтобы его тревожили. Виктор отпрянул, цепляясь ботинком за одну из многочисленных цепей, которые окутывали сейф. Цепь не просто звякнула. Она завизжала, и ящик рванулся с места, как будто по нему ударили током. Вся массивная конструкция дернулась, с грохотом сместившись по мраморному постаменту. Цепи натянулись и завыли от напряжения. Глухое гудение сменилось пронзительным визгом стали по стали — звуком, от которого сводит зубы. Ящик затрясся в конвульсии, гремя цепями, он пытался сорваться с места. Каждый удар отдавался в бетонный пол. Шипение раненого зверя переросло в ярость хищника, попавшего в капкан.

Марта уже видела это.

— Черт! Держись! — крикнула она не Виктору, а ящику, прижимаясь к нему всем телом, пытаясь своим весом остановить дикие рывки. Она повернула к Виктору бледное от напряжения лицо. — Не двигайся! Ты как молотком по нервному узлу ударил!

Виктор застыл, пораженный не звуком, а этой слепой, механической яростью. Он видел, как металлические стенки сейфа вминались от натяжения цепей и тут же распрямлялись грудной клеткой в судорожном вдохе.

— Я не… — он не нашел слов, его голос сорвался. Виктор смотрел на беснующийся сейф с животным ужасом, отступая еще на шаг. Рациональное мировоззрение трещало по швам. — Марта, что мы делаем? Давай просто уйдем!

Марта, не отрывая плеча от дергающегося металла, резко обернулась к нему. Ее глаза сверкнули в полумраке.

— Уйдем? — она с силой стукнула ладонью по крышке сейфа, и тот ответил новым яростным ударом. — Оставим его здесь? В подвале под городом, как бомбу?

— Но я не могу… Я не знаю, что делать! — голос Виктора срывался на высокие ноты. Он провел рукой по лицу, смахивая капли ледяного пота. — Это же безумие!

— Это не безумие! — парировала Марта, ее дыхание сбилось от усилия. Ей приходилось кричать поверх лязга и визга. — Это работа! Моя работа! А твоя — сейчас просто не мешать! Понял? Дай мне сделать то, что я умею!

Она перевела дух, пытаясь унять дрожь в руках. Ящик на мгновение затих, будто прислушиваясь к их перепалке.

— Он реагирует на страх, Виктор. На злость. Ты для него — чистый нерв. Так что возьми себя в руки. Дыши. Глубоко.

Виктор сглотнул, кивнул с трудом. Он неуверенно шагнул вперед, сжав кулаки.

— Хорошо. Хорошо… Что мне делать?

— Стой там. И слушай. Просто слушай, — ее голос стал тише, но приобрел стальную твердость. Она снова повернулась к сейфу. — Ничего не бойся, — прошептала Марта уже гораздо спокойнее, неясно, кому адресуя эти слова — Виктору, себе или тому, что билось в металлической ловушке. — Все кончено. Война окончена.

Она начала говорить. Тихо, монотонно, как читают молитву, рассказывала историю двух мальчиков. Об их дружбе. О подаренной книге. О страхе, о предательстве, о долгой, долгой злобе и жутком шраме, оставшемся на всю жизнь на них обоих. Марта никому не искала оправданий, а просто констатировала факты, как врач, ставящий диагноз. Из ящика донесся тихий, похожий на стон, шелест. Трепет страниц стал медленнее. Черная субстанция перестала сочиться. Ярость сменилась усталым, почти недоуменным ожиданием.

— Видишь? — тихо спросила Марта, не отрывая взгляда от щели. — Это не зло. Это рана, которую ковыряли все сильнее и сильнее.

Виктор молчал несколько секунд. Потом его голос прозвучал тихо и сломано:

— Что… Что ему нужно?

— Чтобы его боль увидели. Чтобы признали.

Виктор стоял неподвижно, слушая. Потом он сделал шаг вперед. Его лицо было бледным.

— Дед… — его голос сорвался. Он сглотнул. — Я… Я внук Леона. И это я носил твою злость в себе, как наследство. Но… Хватит. Мне ее больше не нужно. Успокойся. Пожалуйста, успокойся.

Он сказал это не как великодушное прощение, а с огромным трудом, выдирая из себя занозу, сидевшую там всю его жизнь.

Марта медленно, очень медленно, открыла крышку.

Достала распустеху — растерзанный третий томик из собрания сочинений Джека Лондона. Он выглядел так, будто его месяц рвала на части стая птиц, но теперь это была просто очень пострадавшая книга.

Марта осторожно, с почти нежностью, обернула ее в мягкий войлок и уложила в свой рюкзак.

— Все, — выдохнула она, снимая рукавицы. Ее руки дрожали от перенапряжения.

У тяжелой металлической двери бункера Виктор остановился.

— И что? Она… теперь обычная? Ты ее залатаешь, и будет как новая?

Марта покачала головой.

— Нет. Шрамы останутся. Но просто старые шрамы, а не открытая кровоточащая рана. Она больше не будет причинять такую острую боль.

Девушка повернула штурвал, и дверь открылась, впуская свежий, холодный воздух Верже. Они вышли на поверхность, оба изможденные, но с ощущением, будто что-то огромное и тяжелое наконец-то сдвинулось с места.

Рюкзак Марта несла всю дорогу на вытянутых руках, как переходящее знамя. Ну, или бомбу с непонятно на какое время отсроченным механизмом.

* * *

Сумерки мягко стлались по мастерской, окрашивая стены в синевато-серые тона. Догорающий закат за окном пылал последними полосками алого и золотого, отбрасывая на полосы теплый, угасающий свет. С улицы тянуло печным дымом и чуть перележавшими яблоками. Люстру Марта не включила — ей хватало света настольной лампы с зеленым абажуром, который отбрасывал концентрированный круг на рабочий стол.

Там, под увесистым стеклянным прессом, лежала распустеха Августа, и мягкий отблеск от настольной лампы дрожал в толстом стекле лупы Эмиля Штейна, превращаясь в маленькое жаркое солнце. Марта водила окуляром над тонкой бумагой, сквозь которую проступали волокна. Под увеличением они казались спутанными лесными тропинками.

И буквы появлялись не сразу. Сначала пятна — рыжие, как пролитый минуту назад чай, потом из этих разводов возникали слова. Они были похожи не на текст, а на голоса, доносящиеся из-под толщи лет.

«…Дом Штейнов пах клеем и яблоками….»* — в комнате и сейчас стоял этот запах. — *«… На полках толпились диковинные вещицы: бронзовый корабль, часы с кукушкой… Августу он казался зачарованным волшебным замком».

Она читала медленно, и слова складывались в картину.

Два мальчика. Леон Штейн, выросший среди шелеста страниц и запаха кожи в переплетной мастерской отца. Его мир был полон красивых, прочных вещей, но отделен от города стеной настороженности — семья с немецкой фамилией вызывала недоверие. И Август — вечно голодный, затравленный сын алкоголика, для которого дом Штейнов стал убежищем. Именно Леон открыл Августу магию строк, способных унести из серой действительности. Они зачитывались Джеком Лондоном в тенистом палисаднике при мастерской и клялись в вечной дружбе, как герои их любимых рассказов.

А потом текст стал рваным, чернила легли кляксами, как крупные слезы.

«…Двойка по физике… лицо отца…» — слова были обрывистыми, полными давнего, детского ужаса — «В этот раз он точно тебя убьет». Леон сказал и сжал кулак так, что костяшки пальцев побелели: «Я все улажу»'

Он скрылся в темноте школьного окна, и наступила тишина, такая густая, что Август слышал стук собственного сердца. Оно колотилось где-то в горле, мешая дышать. Мальчик вжался в холодную стену, каждый нерв напряжен до предела.

Все казалось нереально обостренным: глухой стук — стул, задетый ногой, потом оглушительный грохот, от которого Август вздрогнул всем телом. Сердце замерло. Тишина разорвалась резким яростным окриком, и сразу же отчаянным, сдавленным криком Леона. У Августа похолодели руки. «Бежать! Бежать сейчас же!» — кричал внутри голос. Но он не мог. Он был парализован страхом, словно гвоздями прибит к этому месту у стены. И только бессильно смотрел, как безжалостный меч судьбы опускается на вспыхнувшее пронзительным светом школьное окно.

Машина подкатила бесшумно, без сирены. Из нее вышли двое в милицейской форме. Они скрылись за дверью, и время для Августа остановилось. Каждая секунда тянулась как год.

Когда двери снова открылись, Леон шел посередине, его держали под руки. Фары выхватили лицо мальчика — бледное, но с высоко поднятым подбородком. Он не сопротивлялся, но и не опускал глаз. Его отчаянный взгляд метнулся в сторону, прямо в ту самую темноту, где замер Август.

Их глаза встретились на долю секунды.

Испуганный до смерти, охваченный всепоглощающим стыдом, Август рванулся с места. Теперь он бежал так, словно и не был скован оцепенением еще минуту назад.

«На допросе отец Августа стоял за его спиной и молчал. Следователь спрашивал: „Так это он тебя подговаривал?“ И Август кивнул. Сказал, что Леон хотел украсть деньги, а он отказался. В глазах Штейна погасло, и тут зажглось — сначала неверие, удивление, а потом… Другое, это был теперь незнакомый человек, изменившийся в одну секунду. Он не сказал ни слова в свою защиту. Просто смотрел. От этого взгляда Август просыпался с криком и в кошмарном поту всю жизнь».

Наяву они встретились после того допроса всего один раз. Через пять лет. Столкнулись на пустыре. Бесплотный, как тень, с глазами старика Леон просто сначала спросил: «Почему?». Что можно было на это ответить? В полном молчании он достал нож. Август не мог двинуться, словно парализованный, пока лезвие шло под ключицей.

«Чтобы ты всегда помнил, где билось твое сердце, пока оно не сгнило».

Возможно, Леон смог бы простить, но Джек Лондон — нет.

— Джек Лондон — нет, — сказала тихо Марта.

— Как патетично, — фыркнул Виктор. — Вся эта история с непрощением… Я и так догадывался…

Штейн развалился в глубоком кожаном кресле у камина, откинув голову на высокую спинку. Он вытянул длинные ноги, скрестив их в лодыжках, в руках лениво вертел бокал с темным, почти черным вержинским сидром. Его скептицизм, похоже, вернулся вместе с чувством безопасности, но теперь он был не острым, а скорее усталым, обволакивающим.

— Догадываться мало, — парировала Марта, потянувшись за пинцетом. — Нужно знать. Иначе толку не будет.

Она согнулась над книгой, с помощью скальпеля аккуратно подгоняла заплату из состаренной бумаги на месте утраченного уголка. Ее движения были плавными, точными, почти гипнотическими. Рядом стояли склянки с клеем, кисточки, лежали кусочки кожи для переплета.

— Какой бы совершенной ни была современная копировальная техника, она никогда не даст нам рельефа, — с удовольствием констатировала Марта больше самой себе, чем неожиданному гостю, — а именно это являлось важной особенностью старинной печати и достигалось при помощи дерева или свинца с нанесенной на них краской.

— Итак, великое исцеление, — протянул Виктор, глядя в потолок. — Ты зашиваешь бумажную рану. А что с раной душевной? Она затянется вместе с корешком?

Марта не подняла глаз от работы.

— Корешок тут ни при чем. Речь о памяти. Сейчас я просто привожу в порядок сосуд, в котором она хранится. Чтобы лишнее не просачивалось наружу и не отравляло все вокруг. А исцеление… Оно уже началось там, в бункере. Когда ты перестал злиться на боль и попытался ее понять.

Виктор хмыкнул и отхлебнул сидра.

— Я не переставал. Я просто устал нести в себе ненависть деда. Злиться — это энергозатратно. А ты уверена, что ваш «метод вынимания ключевой страницы» не превратит книгу в пустышку? Вырвешь сердце боли, а вместе с ним — и всю душу истории.

— Я не вырываю, — Марта на секунду оторвалась, чтобы проверить клей на свет лампы, растянув тонкую ниточку между пальцами. — Я… перенаправляю. Ищу тот узел, где боль сконцентрировалась, стала ядром. И аккуратно его развязываю. Растворяю. Чтобы энергия ушла не в ярость, а в… тишину. Страница остается. Она просто становится… спокойной. Как шрам, который больше не болит.

— Тишина, — повторил Виктор с легкой насмешкой. — Звучит как эвфемизм для забвения.

— Нет. Забвение — это когда все стирают. А в тишине, наконец, слышишь самого себя. — Она отложила пинцет и взяла в руки тяжелый нож для обрезки бумаги. Лезвие блеснуло в свете лампы. — Молчи, я режу.

В мастерской на несколько минут воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным скрежетом ножа, подравнивающего края страниц, и потрескиванием углей. Виктор наблюдал за работой. В этих точных, выверенных движениях была какая-то древняя, почти мистическая грация. Он видел, как под ее пальцами груда растерзанной бумаги и картона начинает обретать форму, целостность, достоинство.

— Ладно, — наконец сдался Виктор, поставив пустой бокал на пол. — Допускаю. Ты не колдунья. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Ты… инженер душ. Ремонтник сломанных прошлых. Специалист по паллиативу для артефактов.

Марта усмехнулась уголком рта, не отрываясь от работы.

— Это звучит даже хуже, чем «колдунья». Слишком пафосно.

— Зато точнее. Ты не шепчешь заклинания. Ты возишься с клеем и калькой. Это… приземленнее. И оттого страннее.

— Самый прочный ремонт — самый приземленный, — парировала она. — Магия слишком ненадежна. А хороший клей и качественная бумага переживут нас обоих.

Сумерки сгустились до темноты. За окном зажглись первые огни. Марта наконец отложила лупу и протерла глаза. Книга лежала под прессом, аккуратная, почти целая. Ей оставалась только заключительная обработка переплета.

— Ну вот, — выдохнула она. — Практически все. Можешь идти к Августу. Он пришел в себя и наверняка с надеждой тоже ждет твоего прощения.

Виктор поднялся с кресла, подошел к столу. Он смотрел не на книгу, а на ее руки — усталые, испачканные клеем и краской, но в глазах его была не насмешка, а невысказанная нежность.

— Мне отнести ему книгу?

Марта, так и не заметившая его изменившегося взгляда, покачала головой:

— Нет. Хватит с него напоминаний о прошлом. Даже самая страшная боль когда-нибудь затихает и становится историей. Пусть наконец-то отдохнет.

— Оставишь здесь? — Виктор удивленно приподнял бровь.

Марта потянулась, ее кости хрустнули.

— Отнесу туда, где ей и следует быть. Ты же сам подарил многотомник Лондона Вере Михайловне?

Они вышли вместе из мастерской. Воздух на улице оказался неожиданно теплым для конца октября, хотя и был звенящим и острым, пахнущим дымком из труб и сладковатой грустью уходящей осени. Марта вдруг с удивлением поняла, что за всеми этими своими погонями за распустехами даже не заметила, когда Верже так преобразился.

На подоконниках магазинчиков и в палисадниках выстроились вереницы тыкв-светильников. Не идеальные, фабричные, а самые что ни на есть настоящие — кривоватые, чуть покосившиеся, с вырезанными от руки рожицами, которые гримасничали на прохожих мерцающим огоньком свечей.

— Ты идешь со мной собрать материал для очередного язвительного фельетона? — спросила Марта, отступая в сторону, чтобы пропустить женщину с охапкой оранжевых хризантем. — «Московская реставраторша пытается отжать пару школьных сочинений у учительницы-пенсионерки»?

Было странно идти с ним вот так, почти приятелями, после всего, что случилось в бункере. Будто они вместе прошли через шторм и теперь стояли на берегу, наблюдая, как другие только готовятся к нему.

— Я иду, потому что это единственный маршрут, с которого видно, как Наум традиционно водружает на свой балкон чучело вороны в очках. Это обогащает мое понимание местного колорита, — парировал он, указывая подбородком на второй этаж, где и вправду виднелась забавная фигурка.

Марта рассмеялась. Кажется, эта предпраздничная суета захватила даже тех, кого бы она стала подозревать в любви к костюмированному веселью в последнюю очередь. На двери кофейни «У Кармеля» висел венок из сушеной кукурузы и веточек руты, а в витрине винтажного магазинчика «Verger d’Antan» на манекене красовалось платье-привидение из полупрозрачной ткани.

Тянуло подбродившими сладкими яблоками — хозяйка «Орхидеи» все в том же спортивном костюме продавала сидр в бумажных стаканчиках, около палисадника выстроилась небольшая очередь.

В Марту чуть не врезался мальчишка в костюме скелета, но Виктор мгновенно обхватил ее за талию и мягко развернул, убирая с пути. Скелет пискнул застенчивое «Извините» и помчался дальше.

— Спасибо, — выдохнула она, растерянно улыбнувшись и поправляя рюкзак с книгой. — Я совсем выпала из времени.

— Ничего, сейчас наверстаешь.

На главной площади, у старого фонтана Лина и Герман, с помощью всех желающих, устраивали «Тыквенный переполох». Ника, размалеванная под кошку, с нарисованными усами и в ушках из поролона, с азартом помогала выскребать внутренности из огромной тыквы, которую держал отец.

— Так… Рот… — Ника провела неуверенную волнистую линию.

— Шире, — тут же подсказал Герман, слегка направляя ее руку пальцем. — Чтобы жутко щерился, а не улыбался.

— Ага! — лицо Ники озарилось пониманием. Лезвие пошло увереннее, и на оранжевом боку проступила широкая, глуповатая и очень добрая ухмылка.

— М-да, — крякнул Герман. — Со свирепостью у нас проблемы. Ладно, оставь.

Лина в это время с важным видом командовала вокруг другой тыквы — вытянутой и ноздреватой, как случайно подсушенный батон. Она умудрилась приладить к ней старую шляпу с вуалью и теперь приговаривала:

— Нет, вот эту свечку левее… Ага, чтобы не мигала прямо в глаз. И брови погуще, иначе он не профессор, а так — студент-разгильдяй.

Около нее топтались несколько ребятишек, внимая ее указаниям с благоговейной серьезностью. Лина щелкала пальцами, меняла их местами, а потом сама ловко дорисовала углем тонкие усы. Получился «ученый-тыкволог», отдаленно напоминающий местного аптекаря, что вызвало одобрительный смешок у толпы.

— Ох, — она заметила Марту, махнула рукой. — У нас тут полный хаос.

— Очень мило, — улыбнулась девушка.

— Должно быть не мило, а жутко, — Лина засмеялась. — Но у нас пока не получается. Приходи вечером к Кармелю, там самое то начнется.

— Постараюсь, но не обещаю, — откликнулась Марта. — Ты дирижер всего этого переполоха?

— Ну а кто еще, — Лина хитро прищурилась. — Я не позволю пустить все на самотек.

Марта улыбнулась и на мгновение дала себе расслабиться, оглядывая площадь. Октябрьское солнце мягко играло на оранжевых тыквах и полупрозрачных тканях, листья тихо шуршали под ногами, дети смеялись и носились между прилавками с яблоками.

Кто-то тронул ее за рукав. Она не заметила, когда и как Виктор исчез, но теперь он стоял с двумя стаканчиками сидра и видом удачливого охотника на мамонтов.

— Держи, согреешься.

Марта покачала головой и фыркнула:

— Странно видеть тебя в роли заботливого добытчика.

— А в какой не странно? — его взгляд стал каким-то… Совершенно ему не подходящим. Внимательным, словно от ее ответа зависело что-то важное.

— В такой, каким ты и являешься — наглым беспринципным циником, который никого не пожалеет ради «нескольких строчек в газете».

Немой вопрос в его глазах погас, наваждение рассеялось.

— Всякое бывает, — парировал Виктор, не убирая протянутую руку. — Иногда даже мне надоедает быть циничным наблюдателем. Эти сутки, похоже, объявлены временем спонтанных глупостей.

— Твои глупости всегда выглядят подозрительно продуманными, — она все же не взяла стаканчик. — Но спасибо за глупую заботу.

— Ты пожалеешь. Горячий сидр от Фриды — нечто особенное. Я такого нигде больше не пробовал. Напоминает глинтвейн, но без этой тяжелой пряной сладости. Уверена?

— Абсолютно.

— Как знаешь, — он сделал глоток из одного стаканчика, потом из другого, наблюдая за ней. — Мне больше достанется.

Виктор демонстративно причмокнул. Марта снова покачала головой, но на сей раз с легкой улыбкой.

— Даже тебе иногда нужно позволять себе дурачиться, — заметила она. — Особенно когда вокруг такая красота.

И кивнула на площадь. Солнечные лучи мягко переливались на оранжевых тыквах, освещая тонкие прожилки и кривоватые рожицы. Листья тихо кружились в воздухе, отражая свет, дети бегали между прилавками, их смех сливался с едва слышным потрескиванием древесного дыма. На мгновение все вокруг казалось ожившей миниатюрой: город, люди, праздник — словно Верже слегка подмигнул ей со старой открытки, играя с цветами и светом.

— Красота? — фыркнул Виктор. — Напоминание о бренности бытия, не более. Символ урожая, который скоро сгниет. Весьма жизнеутверждающе.

Кажется, у него почему-то настроение совершенно испортилось.

— Иногда тыква — это просто тыква, — улыбнулась Марта.

В этот момент мимо них пробежала ватага детей в костюмах вампиров, ведьмочек и одного очень убедительного мухомора с криками: «Конфеты или жизнь!». Они явно спешили к бакалейной лавке, на витрине которой между банками с вареньем притаились мармеладные пауки.

Кто-то крикнул:

— Марта, заходите на яблоки в карамели!

— Пользуешься популярностью, — заметил Виктор с легкой усмешкой.

Он отпил из второго стаканчика. Взгляд его скользнул по смеющейся Нике, по Лине, поправляющей шляпу на «Ученом-тыкволове», по Кармелю, тащившему к тыквенному переполоху поднос с печеньем.

— Интересно… как все это держится вместе, — сказал он тихо.

Но в его голосе не слышалось злобы. Было скорее странное, почти незаметное участие. Он наблюдал за этим миром, который так язвительно критиковал, но не уходил из него.

— Виктор, — спросила Марта. — Почему вы вернулись в Верже? Только честно.

— Мама, — ответил он после короткой паузы. — Она всегда бредила этим местом, хотя родилась в Яруге. Словно что-то тянуло ее сюда магнитом. А дед… Дед и слышать об этом не хотел. Когда он умер, мама в одночасье собрала вещи, продала нашу квартиру… Она была так счастлива первые месяцы, словно наконец выдохнула. Но ненадолго. Онкология.

— Прости… — Марта тут же пожалела, что полезла в его жизнь.

— Не за что, — он резко опрокинул остатки сидра в горло и смял стаканчик. — Ладно. Не замерзай. И… удачи с третьим томом.

Он развернулся и быстро зашагал прочь. Растворился в толпе, простой, шумной и прекрасной в своем незамысловатом желании повеселиться, пока тыквы еще не сгнили, а ноябрьские холода не закрыли всех по домам.