Глава 25 · Ночь всех святых

Дверь в дом была приоткрыта. Марта постучала костяшками пальцев по облупившейся краске.

— Вера Михайловна? Это я, Марта. Можно войти?

В ответ донесся невнятный шорох. Марта вошла в прихожую, осторожно оглядываясь по сторонам. Цитеры, на ее счастье, не было видно.

— Вера Михайловна? — позвала тише, продвигаясь в гостиную.

Старушка, закутавшись в халат, сидела в своем кресле у холодного камина, уставившись в запыленное окно, за которым угадывались краски праздника. Казалось, она прислушивается к далекому смеху и крикам детей. Собачонка тонко и печально тявкнула, видимо запертая в какой-то комнате.

— Вера Михайловна, — повторила Марта, подходя ближе.

Учительница медленно повернула к ней голову. Ее глаза были мутными, невидящими, но в них вспыхнула слабая искорка узнавания.

— Девочка… — прошептала она хрипло. — Ты опять пришла… Искала что-то?

— Я принесла, — мягко сказала Марта, доставая из рюкзака аккуратно завернутый том. Она развернула его и бережно протянула старушке. — Вашу книгу. Тот самый третий том. Мужская верность. Теперь собрание будет полным.

Вера Михайловна посмотрела на книгу. Ее пальцы, похожие на скрюченные веточки, дрогнули, но не потянулись к ней. Внезапно взгляд стал прежним — цепким, учительским.

— Марта! — строго сказала она. — Я не страдаю склерозом и точно помню, что вы забирали на реставрацию «Евгения Онегина». Издание 1950 года, с иллюстрациями. Это что за самодеятельность?

Черт, Марта и правда забыла. Тот самый «Онегин» с потрепанным корешком уже неделю лежал у нее в мастерской, отложенный в сторону. Она чувствовала себя школьницей, пойманной на невыученном уроке.

— Вера Михайловна, простите, вы абсолютно правы, — искренне сказала Марта, убирая том Джека Лондона. — «Онегин» почти готов, я принесу его завтра. А это… Я просто хотела…

Она не успела договорить. Лицо Веры Михайловны резко посерело, дыхание стало хриплым и прерывистым. Голова откинулась на спинку кресла.

— Таблетки… — выдохнула учительница, едва шевеля губами, и ее рука слабо махнула в сторону коридора. Больше она не могла вымолвить ни слова.

Сердце Марты ушло в пятки, она бросилась вглубь квартиры, наугад распахнув первую же дверь.

В спальне царил запущенный полумрак. На прикроватном столике, среди беспорядка из очков, носовых платков и чашек, она заметила пузырек с сердечными каплями. И рядом с ним — потрепанную книжку в кричаще-розовой обложке. «Любовь в замке лунного света». Роман был зачитан до состояния тряпки с замусоленными и завернутыми уголками страниц, как будто его перелистывали сотни раз в сильном волнении.

У Марты перехватило дыхание. Это была она. Распустеха Веры Михайловны.

Схватив пузырек, девушка бросилась обратно в гостиную. Руки дрожали, когда она отмеряла капли в рюмочку, стоявшую на столе. Поднесла ее к губам старушки, поддерживая ее голову ладонью.

— Глотайте, Вера Михайловна, вот так, — шептала она, чувствуя, как тощее тело учительницы содрогается в ее руках.

Прошла вечность, прежде чем та сделала глоток, потом еще один. Напряжение медленно спало с ее лица, дыхание из хриплого стало просто тяжелым. Она открыла глаза.

Марта достала телефон, но учительница махнула рукой:

— Не вызывайте. Не хочу, чтобы знали. Я никуда отсюда не поеду. И вы… Где вы взяли лекарство?

Она попыталась приподняться, но слабость снова приковала ее к креслу. Ее взгляд, остекленевший от страха, устремился на Марту.

— Вы заходили в спальню? — выдохнула учительница, и в голосе послышалась та же мучительная тревога, что и раньше.

— Да, — призналась Марта.

Факты в виде пузырька с лекарством все равно были налицо.

— Вы там… ничего не видели? — прошептала Вера Михайловна с такой мучительной тревогой, будто речь шла о спрятанном трупе.

— Только ваше лекарство, — мягко солгала Марта. — А вам нужен сейчас кто-то рядом. Давайте я кому-нибудь из родных или друзей позвоню? Как же вы одна?

— Я не одна, — отрезала Вера Михайловна так твердо, словно не она несколько минут назад ловила перекошенным ртом воздух. — Со мной великие умы человечества.

Она явно имела в виду томики книг, стоявшие лицом ко всякому, кто входит в ее дом. И, конечно, в этом пафосе не находилось места маленькой, растрепанной книжке в пошло-розовой обложке. С девицей, задыхающейся в объятиях мускулистого мачо.

Той самой книге, которую Марте нужно было во что бы то ни стало забрать у Веры Михайловны на реставрацию. Но не насильно же? А добровольно Вера Михайловна явно не только не отдаст, она малейший намек на то, что подобная «бульварщина» даже на секунду оказалась в ее доме, воспримет как оскорбление.

— Вера Михайловна, вам нужен покой, — сказала Марта, подходя ближе. — Давайте я помогу дойти до кровати.

— Нет! — старушка резко отшатнулась, вцепившись в подлокотники кресла. Ее глаза вспыхнули животным страхом. — Я останусь здесь. Уходите.

— Вам нужно лечь, — мягко, но неумолимо настаивала Марта, беря ее под локоть.

Что последовало дальше, было не просто сопротивлением, а отчаянным, почти детским саботажем. Вера Михайловна внезапно обмякла, сделав свое тело неподъемно тяжелым. Когда Марта, приложив усилие, все же подняла ее, старушка начала беспомощно шаркать ногами, цепляясь за любой предмет на пути — край стола, спинку стула, — лишь бы замедлить движение к роковой двери. Ее дыхание стало частым и прерывистым, но это была не только слабость, а паника загнанного в угол зверька.

— Не надо туда… Я не хочу…

Марте, сжимаясь внутри от каждого ее стона, пришлось почти нести ее. Переступив порог спальни, Вера Михайловна издала тихий, несчастный звук и сделала последнюю, отчаянную попытку: она резко потянулась к тумбочке, опрокинув пустой стакан, чтобы хоть как-то замаскировать, отвлечь внимание от лежавшей там книги. Но это лишь сильнее выдало ее ужас.

Уложив ее на кровать, Марта сделала вид, что занята только одеялом и подушками. Она видела, как старушка, дрожащими руками, стащила с изголовья вязаный плед и набросила его на тумбочку, пытаясь накрыть розовую обложку. Этот жест был таким жалким и прозрачным, что девушка тут же отвернулась.

— Вот так, хорошо, — приговаривала Марта, делая вид, что занята исключительно взбиванием подушки. — Я поставлю чайник.

Выйдя на кухню, прислонилась к стене, пытаясь унять дрожь. Все оказалось хуже, чем Марта думала. Она явно сегодня не сможет уговорить Веру Михайловну ни отдать книгу, ни рассказать, почему она у нее «распустилась». Но распустеху она выявила — и впервые это сделала сама, чем немного даже гордилась. И это было уже кое-что.

Марта шла обратно с чашкой чая, понимая: задача теперь не в том, чтобы украсть книгу, а в том, чтобы дождаться момента, когда необходимость ее «реставрации» станет очевидной для самой Веры Михайловны. И судя по панике в ее глазах, момент этот был близок.

Дождавшись Анфису, которая появилась у Веры Михайловны спустя полчаса после звонка Марты, девушка вышла на улицу. Было еще не очень поздно, но темнеть начинало рано, так что огни в тыквах разгорались все ярче, отбрасывая на старую брусчатку длинные, пляшущие тени. Было что-то древнее, языческое в этом ритуале с огнем в ночь накануне Дня всех святых. На площади все еще витал сладковатый запах глинтвейна и сидра, и Марта вдруг вспомнила: Лина приглашала ее вечером в кафе Кармеля, обещая нечто захватывающее.

В мастерскую возвращаться не хотелось. Там ждал «Онегин», напоминающий о сегодняшнем провале, и довлела тишина. А здесь, на улице, был хоть какой-то шум, способный заглушить мысли о дрожащих руках Веры Михайловны и той розовой книжке, что она так отчаянно пыталась прикрыть одеялом.

«Да пофиг уже», — почти вслух пробормотала Марта и побрела в сторону кафе.

Ей просто хотелось посидеть в углу, выпить чего-нибудь горячего и смотреть, как другие люди веселятся. Хотя бы полчаса побыть не реставратором распустех, а просто замерзшей девушкой, зашедшей выпить пусть и чего-то покрепче.

Но, войдя в кафе, Марта замерла, сбитая с толку абсолютной, звенящей тишиной. Очевидно, выпить и повеселиться у нее сегодня не получится. Знакомый зал преобразился до неузнаваемости. Электричество было погашено, и пространство поглотил трепетный, живой полумрак, сотканный из дрожания бесчисленных свечей. Они стояли повсюду: на столах, на подоконниках, даже на полу, их длинные тени плясали на стенах, превращая знакомый интерьер в лабиринт из света и тьмы. Воздух был густым и тяжелым, наполненным запахами воска, древесного дыма и горьковатой полыни — словно в древнем храме, а не в уютном вержском кафе.

В центре зала, лицом к большому зеркалу в позолоченной раме, сидели человек десять. Они не шевелились, их позы были застывшими, а взгляды прикованы к черному бархату, скрывавшему стекло. Эта темнота в сердце мерцающего зала казалась зияющей дырой в реальности.

Но самым жутким тут казался высокий худой незнакомец, стоявший перед зеркалом. Его лицо было изборождено морщинами, словно карта забытых дорог, а совершенно седые волосы странно контрастировали с энергичной осанкой. В руках он держал большой медный поднос, на котором лежали сухие ветки полыни и несколько почерневших от времени монет, щедро присыпанные солью.

Лина, увидев Марту, подошла к ней.

— Успела, — прошептала она. — Сейчас начнется.

— Что начнется? — тихо спросила Марта.

— Старая традиция. «Глухое зеркало ». В ночь, когда завеса тонка, можно увидеть не свое отражение, а… чей-то потерянный взгляд. Того, кто ищет дорогу назад.

— А вот тот… седой? — почти беззвучно Марта скосила глаза на жутковатого незнакомца.

— Это Игнат, — так же тихо пояснила Лина. — Брат Наума. Он знает старые дороги. Те, что уже забылись. Он говорит, в такую ночь можно послать весть тем, кто сбился с пути. Не мертвым, а именно потерявшим дорогу.

— Это он продал кафе Кармелю? — снова шепнула Марта, и Лина кивнула.

Игнат поднял руку, и последние шепотки затихли. Его пальцы словно не повисли в воздухе, а раздвигали плотную ткань ночи. В зале воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь шипением свечей. Медленно, с почти болезненной церемониальностью, он ухватился за черный бархат и одним плавным движением сдернул его.

Под тканью оказалась не зеркальная поверхность, а матово-мутная глубина, словно затянутая ледяным туманом. Она не отражала свет, а поглощала его, втягивая в себя отсветы пламени, делая их призрачными и неясными.

— Помните… — голос Игната прозвучал глухо, будто доносился из-под толщи вековой пыли.

Он не повышал тона, но каждое слово отпечатывалось в сознании. И голос показался Марте очень знакомым. Кажется… Кажется, это с ним Наум ругался в «Старом Верже». Но где сам Наум? Марта огляделась. Его в зале не было. — Не звать, — чеканил Игнат. — Не тащить. Сила в памяти, чистой, как первый снег. Держите в уме образ. Не желание, а образ. Ясный. Четкий. Как факел в непроглядной тьме, который не слепит, а указывает путь домой тому, кто заблудился.

Он начал медленно обходить зал. Гости, замирая, по очереди бросали на поднос что-то мелкое — кто монетку, кто старый ключик, кто гладкий камешек. Старушка, чьи пальцы тряслись от возраста, бросила засушенную фиалку. Корней положил старый рыболовный крючок. Ника — какой-то свернутый в плотную трубочку обрывок бумаги. Наверное, записку.

Когда Игнат остановился перед Мартой, она на мгновение растерялась. Пальцы нащупали в кармане запасной ключ от мастерской, который Виктор отдал накануне в знак перемирия. Она положила его на холодную медь подноса. Взгляд Игната скользнул по ее лицу, светлый и пустой, как небо перед снегопадом, и Марте показалось, что он смотрит сквозь нее. Игнат кивнул, один раз, коротко, и двинулся дальше.

Собрав дары, он вернулся к зеркалу. Поставил поднос на пол перед ним, а сам зажег от свечи пучок сухой полыни. Дым заклубился, окутывая матовую поверхность.

Пламя на мгновение припало к фитилям, и тени на стенах дернулись в судорожном танце. Кто-то из гостей непроизвольно ахнул. Рядом с Мартой Лина схватилась за спинку стула.

— Сквозняк… — прошептала она, но все знали, что окна и двери были закрыты.

Холодок пробежал по руке Марты, и она почувствовала, как волосы на затылке медленно поднимаются. Это было не страшно, а… неестественно. Физически неверно, как если бы гравитация внезапно исчезла.

— Ты… ты чувствуешь? — взволнованный, прерывистый шепот Ники прозвучал прямо у ее уха. Девушка стояла, обхватив себя за плечи, ее губы посинели. — Как будто из погреба… пахнет… мокрым камнем…

— Смотрите, — сказал Игнат просто. — Со всей душой.

Марта вглядывалась, щурясь от едкого дыма. Сначала она видела лишь танцующие тени и размытые блики. Но потом… Потом очертания в глубине зашевелились. Стекло будто заволновалось, как поверхность воды от падения камня. Внутри что-то клубилось, сгущалось, пытаясь принять форму.

Марта инстинктивно отпрянула, спиной наткнувшись на стул. В зеркале, прямо за мутной пеленой, на мгновение проступил силуэт. Высокий, мужской, стоящий в неестественной позе — будто замерший на полпути, обернувшись через плечо. Лица не было видно, но во всем облике читалась напряженная настороженность.

— Стой! — глухо бросил Игнат и метнул горсть соли на поднос. Звук падения крошечных крупинок прозвенел, как удар колокольчика, и фигура в глубине качнулась, задрожала. В зеркале пошли трещины, похожие на линии тонкого льда.

На миг Марта была уверена: вот еще шаг, и он… Этот силуэт, такой узнаваемый в своей чужой неловкой позе, прорвется — и тогда… Но Игнат, напрягшись всем телом, поднял руку с дымящейся полынью и резко провел ею по воздуху. Дым втянулся в трещины, зеркало содрогнулось и снова стало мутным, лишенным очертаний.

— Ты видела? — взволнованный, приглушенный шепот прозвучал прямо у ее уха. Это была Ника. Девушка стояла бледная, с широко раскрытыми глазами, вцепившись пальцами в край стола. Не детский восторг, а напряженная, почти отчаянная надежда читалась на ее лице. — Это же он? Да?

— Кто⁈ — отпрянула Марта.

— Да Егор же… Ах да, ты же с ним в реальности не встречалась. Это был Егор!

— Я ничего не видела, — солгала Марта. — Дым. От дыма в глазах рябит.

Но она знала: ритуал сработал. Лазейка приоткрылась. И где-то в отражении, за тонкой пеленой миров, Егор и вправду искал дорогу домой.

Игнат плавно накрыл зеркало бархатом. Ритуал был окончен. В зале повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Ники.

— Он там… — прошептала девушка, не отрывая глаз от черной ткани. — Он был в мастерской. Я видела полки с книгами за его спиной.

Марту словно ударило током. Ника была права. Те самые смутные очертания за спиной силуэта — знакомые полки. Но… что это значило? Что Егор заперт в собственной мастерской, невидимый для всех?

Игнат, обратно раздавая вещи с подноса, остановился рядом с Мартой.

— Зеркало не показывает территорию, — он ответил на ее невысказанный вопрос. — Оно показывает суть. Ушедший привязан к тому месту, которое считал своим пристанищем. Душа не хочет уходить.

— Но он же не умер! — вырвалось у Марты.

Игнат посмотрел на нее своим пронзительным взглядом.

— Для души нет разницы между смертью и добровольным заточением. Ищите не его. Ищите то, что его держит. Ключ всегда в прошлом.

Марта выскочила на свежий воздух. Там, прислонившись к стене, стоял Корней и курил с видом человека, наблюдающего за привычным, хоть и нелюбимым зрелищем. Она закашлялась от запаха табака, но все равно пристроилась рядом. У Марты было к нему очень много вопросов.

— Это по-настоящему? — начала она без долгих вступлений. — Ритуал, найти дорогу домой?

Корней задумчиво пустил в темное небо кольцо дыма.

— Это как посмотреть, — ответил уклончиво.

— Давайте посмотрим прямо, — предложила Марта. — Этот Игнат… Он и в самом деле может…

— Он — не знаю. А вот предок его…

Корней опять замолчал.

— Да что с его предком?

— Говорят, он увидел когда-то то, что не должен был видеть. Ослеп, но стал могучим колдуном. Он смог… Говорят, смог одного из исчезнувших Штейнов вернуть.

— Как так?

— А вот так! — почему-то разозлился Корней. — Мне-то откуда знать — как? Знал бы, разве бы стоял и дымил тут сейчас? Все силы бы приложил…

— Но если каждый год…

— Да зачем каждый? Последний раз собирались, когда отец Егора исчез. Десять лет назад. Не помогло, как видишь… Не вернулся он. Егору пришлось место занять.

— И что, — Марту передернуло. — Егор видел это? Отца в зеркале?

Корней покачал головой:

— Отец его не показался. Совсем безнадежное дело было. А Егор до последнего надеялся, только…

Он замолчал, и Марта подтолкнула лодочника плечом:

— Ну⁈ Что — только?

— Да не знаю я, сказал же. Просто думаю сам себе… Говорят, что того Штейна вернули, потому что… Ну, сам он вернуться захотел.

— Как так? А остальные что? Отец Егора не хотел?

Корней пожал плечами:

— Если они становятся духом и плотью, что поддерживает мастерскую, так, может, и хорошо это им. Все лучше, чем в земле гнить, когда час придет. Наверное, чтобы отказаться от вечности в том, что ты до потери пульса любишь делать, очень веский резон нужен, нет?

Марта вспомнила старую фотографию, найденную в потайном отделе зеленого ящика: человек с усталыми глазами и глубокими морщинами у рта, женщина с добрым лицом и девочка-подросток с двумя толстыми косами. Неужели этот мастер тоже не захотел вернуться к Марфе и Лиде?

— Но близкие… Жены, дети, друзья — разве не достаточный повод? — тихо спросила Марта.

— Чтобы оболочку между тем миром и этим убрать, нужно что-то неистовое. Например, огненная ярость. Или испепеляющая ревность. Тихая спокойная любовь и дружба в нашем мире хороши, они здесь — основа всего. А там…

Корней вдруг смущенно закашлялся, словно очнулся и понял, что наговорил лишнего.

— Это я так… — пояснил он, пряча глаза, когда приступ прошел. — Фантазирую. Кто ж его знает, как оно на самом деле обстоит…

— Но вы говорили, что один из Штейнов вернулся, так почему?

Прошуршало над головой, Марта подняла на мгновение глаза в беззвездное, беспросветное небо, а когда снова посмотрела на лодочника, что-то в нем опять изменилось. Корней потушил окурок, с силой прижав его к стене.

— Говорил, да. Я туристам и про русалок рассказываю, чтобы интересней прогулка получилась. — Он посмотрел на Марту, и в его глазах не было ни тайны, ни усталости, лишь обыденность. — Ритуал для тех, кто остается, а не для ушедших. Чтоб самим полегчало. Игнат… Ему платят за спектакль. Как бы все то-то делают и у всех совесть спокойна. Переплетчик есть, тот, кто разгребет их проблемы? Есть. Ну и все тут.

Корней был в своем репертуаре — приоткроет завесу и сразу снова упрется в несознанку.

— Вы весь такой противоречивый, — вздохнула Марта. — Правды у вас искать, как у змеи ног…

Так говорила ее мама, поговорка Марте нравилась. Корней тоже одобрительно крякнул, а потом даже рассмеялся:

— Да кто ж мне ту правду самому расскажет?

— А еще я хотела у вас спросить… Давно уже. Вам не кажется, что Виктор и Егор ОЧЕНЬ похожи?

Корней посмотрел на нее с недоумением:

— Разве?

Марта кивнула.

— Я сначала даже подумала, что меня зачем-то дурят. Ну, что Егор никуда не исчезал, а просто притворился, что он — Виктор.

— Да зачем это ему?

— Вот и я о том же. Только я вижу их как бы в одном лице. Вернее… Как если бы один человек раздвоился на… скажем, светлую и темную сторону. Вроде, как одно и то же лицо, а вот выражение на них — разное.

— Замысловато, — крякнул Корней. — Возможно, ты видишь внутреннюю суть Штейнов почему-то. Чувствуешь близкую кровь.

— Как это?

— Ну, возможно, ты как-то связана со Штейнами.

— До приезда в Верже никогда ни об одном из них не слышала.

Корней пожал плечами:

— Другого объяснения у меня нет.