Глава 26 · После бала

Утро в Верже после Хэллоуина было странно тихим. На тротуарах еще подрагивали обгоревшие листья и остатки бумажных фонариков, а в воздухе висел запах пряной тыквы и сладкого дыма. Даже городские призраки, казалось, не все успели вернуться в свои убежища: с одного из балконов гулко упала ветка, с другой стороны улицы шуршала бумага, оставшаяся после вчерашнего бала.

Марта шла по улице, пиная разбросанные конфетные обертки, и думала о том, что Хэллоуин в Верже уместный как нигде: здесь все легенды словно оживают. Почти дойдя до почты, она заметила, как в витрине неработающего киоска мелькнула маленькая тень — будто кто-то все еще наблюдал за городом.

На почте ее встретила Анна Петровна, принарядившаяся в шарфик ярко-оранжевого цвета.

— Букет исчез, — довольно сказала она, встряхивая головой. — Я оставила его на прилавке, а потом — ни цветка, ни следа. Сам собой исчез.

— Сам собой?.. — переспросила Марта — Как так?

— Вот так. А на его месте письмо, — Анна Петровна протянула конверт. — Как всегда — до востребования и без обратного адреса. Значит, тебе. Да и написано сейчас четко: Марте.

Узнав почерк Егора, девушка дрожащими пальцами разорвала конверт.

«Марта, прости за молчание. Ситуация сложнее, чем я думал. В мастерской ты все делаешь правильно. А… Насчет того уродливого букета. Это я виноват. Попросил кое-кого передать тебе цветы, но у него… свое, очень особенное видение прекрасного. У меня всегда так все неловко и некстати. Не сердись, он старался и непременно извинится»

Марта подняла глаза от письма, и улыбка застыла на ее губах.

На краю стойки, рядом с кипой бланков, сидело… существо. Чуть больше ее ладони, сморщенное, словно старый, высохший гриб. Кожа землистого оттенка сливалась с тенями. Из его спины торчали две перепончатые, жилковатые крылышка, похожие на крылья летучей мыши, но до неприличия маленькие и, казалось, совершенно не способные поднять даже его тощее тельце. Он был похож на престарелого, уродливого и бесконечно уставшего эльфа, который потерял не только свою магию, но и последние крохи собственного достоинства.

Почтовый, если это был он, кажется, и не думал извиняться. Совсем наоборот — он уставился прямо на Марту своими огромными, совершенно черными, как у паука, глазами с видимым отвращением. Они замерли, глядя друг на друга. Марта не дышала. Она боялась пошевелиться не от страха, а от какого-то щемящего чувства неловкости — будто застала кого-то в самый неприглядный момент.

— Анна Петровна! — выдохнула Марта, не отрывая глаз от существа.

— Что, голубушка? Письмо плохое? — обеспокоенно подошла почтальонша.

— Нет, посмотрите… — Марта указала на стойку. — Вы его видите?

Анна Петровна уставилась прямо на почтового, нахмурилась и перевела взгляд на Марту.

— Вижу, стойка пыльная. Опять уборщица забила. Ну ничего, вечером протру.

Почтовый что-то пробурчал себе под нос — звук был похож на шелест смятой бумаги. Затем он неуклюже поднялся, отряхнулся с таким видом, будто только что выполз из груды мусора, и, не сводя с нее глаз, шмыгнул в узкий лаз под одним из стеллажей.

Марта еще стояла у стойки, не в силах оторвать взгляд от щели, куда исчезло странное существо. В голове крутились обрывки видения: черные блестящие глаза, крылышки, шелест бумаги… В реальность ее вернуло будничное ворчание Анны Петровны.

— Марта, слышишь…

— Что? — девушка словно мгновенно переключилась из одного мира в другой.

— Да учительница-то приболела. Говорят, — Анна Петровна понизила голос, — с головой у нее что-то… Как на пенсию вышла, так и…

Она махнула рукой.

— И бандеролька ей с книгами, лежит уже третий день.

— Я могу отнести, — предложила Марта. — Мне все равно… Ну, я собиралась зайти.

— Ох ты ж… — Анна Петровна всплеснула руками, и в ее глазах мелькнуло нечто среднее между сочувствием и суеверным страхом. — Если ты туда зачастила, неужели и у учительницы… Это… Ну, оно самое?

— Не уверена, — Марта поняла, что почтальонша имеет в виду распустеху, о которых жители Верже вслух говорили очень неохотно. — Но проверить стоит. Может, просто плохо себя чувствует.

— Да уж, «плохо»… — Анна Петровна с сомнением покачала головой, но полезла под прилавок и достала небольшую, но увесистую пачку, туго перетянутую бечевкой. — Держи.

Марта взяла бандероль и отправилась к дому Веры Михайловны.

* * *

Старая учительница лежала на подушках, ее пальцы беспокойно перебирали край одеяла.

— Я вам привет с почты принесла, — поспешила Марта ее обрадовать.

Где-то за стеной злобно и отрывисто взвизгнула Цитера. Звук был таким привычным, что они обе его проигнорировали.

— Положи на подоконник, — учительница явно немного занервничала. — И… Спасибо.

— Книжки новые выписываете? — Марта подошла к тумбочке, собираясь забрать чашку с остатками утреннего чая. — Что интересного выходит?

Романа в розовой обложке на виду уже не было. Вера Михайловна резко, почти судорожно, провела ладонью по одеялу.

— А? Книги? Нет, это так… — она замялась, глаза беспокойно забегали по комнате. — Каталоги… Да, каталоги музейные. Из столицы. Для… для подготовки к лекциям. Старые, в общем-то, издания. Ничего интересного.

— Понятно, — Марта кивнула, делая вид, что поверила. — А я думала, может, что-то художественное. Иногда ведь и от классики устаешь, хочется чего-то… легкого.

— Нет! — ответила Вера Михайловна слишком резко и, тут же спохватившись, поправила очки. — То есть… Была одна биографическая литература. Про архитектуру… барокко. Но я еще не читала. Положила куда-то. Совсем забыла, куда. — Она снова отвернулась к окну, явно давая понять, что разговор окончен.

Ее пальцы, все так же беспокойные, теперь теребили не одеяло, а складку простыни, под которую, судя по всему, и была наспех заткнута та самая книга.

Марта, видя полное нежелание учительницы идти на контакт, сдалась и вздохнула:

— Хорошо, я не буду вас беспокоить. Давайте я хотя бы поправлю вам одеяло, дует от окна.

Она сделала шаг к кровати и потянула за край. Книга, лежавшая между матрасом и простыней, выскользнула из своего укрытия. Вера Михайловна инстинктивно дернулась:

— Не трогай! — ее голос сорвался на высокий, почти истеричный шепот. Она прижала книгу к груди, глаза блуждали по комнате, не видя Марты. — Он не любит, когда чужие… Его дыхание спутается… Слышишь? Слышишь, как страницы шепчут? Это он готовит новый сон для меня. Сегодня мы будем в саду, где фонтаны из розового шампанского… Он сказал… он сказал, что подарит мне платье из лунного света…

Она говорила быстро, бессвязно, ее пальцы впивались в обложку, будто пытаясь вцепиться в самого невидимого собеседника.

— Вера Михайловна, — осторожно позвала Марта.

— Тс-с-с! — учительница прижала палец к губам. — Он ревнует. Когда я с другими, он пишет гневные письма кровью… Смотри…

Она судорожно раскрыла книгу, тыча пальцем в случайный абзац. Ее дыхание стало частым и поверхностным.

— Вот… Видишь? «Моя единственная…» — она закашлялась. — Пахнет, пахнет медью и розами… Это он…

Марта, не спуская с нее глаз, медленно, но твердо протянула руку и накрыла своей ладонью книгу, которую та сжимала. Вера Михайловна попыталась вырвать, но Марта не отпускала, ее хватка была не грубой, но неумолимой.

— Отдайте мне его, — тихо, но четко сказала девушка. — Пожалуйста.

И в тот момент, когда книга окончательно перешла из дрожащих рук учительницы в ее уверенные пальцы, что-то щелкнуло. Напряжение в комнате спало, как проколотый воздушный шар. Вера Михайловна замерла, ее безумный, блуждающий взгляд медленно прояснился. Книга с глухим стуком упала на пол и раскрылась на середине, страницы зашелестели, беззвучно и быстро перелистываясь сами по себе, будто на сильном ветру.

Цитера, почуяв неладное или просто проснувшись, принялась скрестись когтями в дверь, ее повизгивания резали слух.

Марта подняла покетбук:

— Извините, я… не хотела.

— Все вы хотели! — неожиданно резко сказала Вера Михайловна. Голос у нее дрогнул, как тонкий фарфор. — Это вовсе не то, что вы подумали!

Она села, задыхаясь от обиды, поправила одеяло — не к месту, торопливо.

— Просто… принесла одна знакомая. Сказала: «Почитай, отдохни». Я пролистала. Профессиональный интерес, знаете? Нужно же понимать, что нынче читают. — Она нервно засмеялась. — А там… пошлость, глупость, все выдумано.

Марта молчала.

— Вот! — Вера Михайловна ткнула указательным пальцем обвиняюще. — Видите? Все розовое, липкое, даже бумага пахнет дешевыми духами.

Марта тихо сказала:

— Страницы надорвались на корешке.

— Что? — раздраженно переспросила учительница.

— Когда перелистывали. Видно, часто перечитывали. Но вам пришли новые, так ведь? Посмотрим?

Марта взяла бандероль, приготовилась вскрыть. Ощущение, словно она лезла скальпелем в рану.

— Не надо! — Вера Михайловна прижала ладони к вискам, как от головной боли. — Господи, какая глупость… — прошептала она.

Комната наполнилась тяжелым молчанием. Марта замерла с бандеролью в руках. Затем медленно, не делая резких движений, положила книги обратно на тумбочку.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Я не буду.

Отошла к окну и стала смотреть во двор. Секунду, другую. Сзади доносилось лишь тяжелое дыхание учительницы. Марте было горько и противно. Кого может радовать насилие над чужой тайной? Она чувствовала себя одновременно грабителем, грубо вторгшимся в дом, и хирургом, без наркоза вскрывающим старый гнойник.

— Я не хотела вас расстроить, поверьте, — сказала она, все еще глядя в окно. — Просто… Мне показалось, что вам тяжело. И я могу помочь. Я должна вам помочь.

Повернувшись, она увидела, что Вера Михайловна смотрит на нее не с враждебностью, а с какой-то новой, горькой ясностью.

— Вы правы, — тихо сказала учительница. — Мне тяжело. И эта… вещь… не помогает. Она лишь напоминает о том, чего нет. Они всегда думали, что я и сплю в очках, цитируя Пушкина. А я… Я ведь только раз позволила себе мечтать. О ком-то, кто… — Она осеклась, сжала руки в кулаки. — Да какая теперь разница. Чем дальше, тем больше я понимаю, что со мной происходит что-то ненормальное. И я уже боюсь, что оно… проявится при других. Вот только что, вы же сами…

— Вам было одиноко? — Марта подошла ближе. — Когда вы ушли из школы, почувствовали, что никому не нужны? Но это неправда…

— Я думала, наконец, отдохну, — кивнула Вера Михайловна. — Уйду на пенсию, займусь тем, что нравится. Я, честно говоря, ждала этого момента. С какой-то непонятной надеждой…

Она помолчала, подбирая слова:

— Ну, будто и начнется самая настоящая жизнь, а не это все — скрип заношенных парт, запах пота и мела, звонок, на который как у собаки Павлова уже выделяется слюна. Каждый день одинаков, как под копирку. Даже каникулы. И чем дальше, тем бесцветнее. Проснулась, проверила сорок сочинений про «как я провел лето», легла спать. А наутро — снова сорок таких же. И когда этот круг наконец разомкнулся, оказалось, за его пределами — просто тишина. Такая громкая, что в ушах звенит.

— Я не буду вас переубеждать, — тихо сказала Марта. — Знаю, это бесполезно. Когда внутри пустота, все слова отскакивают. Просто скажу, что видела недавно ваш портрет…

— На доске почета? — грустно улыбнулась Вера Михайловна.

— Нет, в альбоме у Ники. Я не знаю ее фамилию, у ее мамы Лины еще магазин «Продукты» напротив кафе.

— Вероника Якушина, — улыбнулась учительница. — Прекрасно рисует. И матери в лавке постоянно помогает. У нее были проблемы недавно, Егор тогда ее спас… А вы… Вы тоже можете как-то…

Марта кивнула:

— Постараюсь, если вы мне доверитесь.

— И как… Что я должна делать?

— Просто расскажите, что случилось. Почему вы… Кого вы все время ждете? Так, что не пускаете тех, кто вас и в самом деле любит?

— Жду? Разве? — Она тихо засмеялась, и в этом смехе было что-то горькое и хрупкое.

— Да, — твердо сказала Марта. — И, кажется, очень давно.

— Да, пожалуй, что жду. Того, кто никогда не придет. — Вера Михайловна посмотрела в окно, где медленно садился блеклый осенний день. — Он… был моряком. Говорил, что моряк. Мы познакомились, когда я проходила практику в одном портовом городе. Обещал приехать за мной, как только клены станут красными. Это было… Страшно сказать, сколько лет назад. И каждый год, когда листья начинают желтеть, мне кажется… вот-вот… — Она провела рукой по одеялу, разглаживая несуществующие складки. — А потом приходит зима. И я понимаю, что снова пропустила весь сезон. Как идиотка.

Марта молча подошла к кровати и села на край.

— Честно говоря, я не понимала, что прождала его всю жизнь, пока вы мне сейчас это не сказали. Ну, конечно. Образ стерся, стал нереальным. То маркизом, то благородным разбойником, то прекрасным принцем… Господи…

Вера Михайловна закрыла лицо руками:

— В этих книгах… Он… предсказуемый. Всегда говорит то, что я хочу услышать. Не предает. Не забывает. — Голос ее сорвался. — А живые люди… Они приходят не тогда, когда их ждешь. И уходят, когда просишь остаться. Ваша Ника… Она придет сегодня, а завтра у нее будут свои дела, свои друзья, своя жизнь. А я… Я так и останусь сидеть у окна. В ожидании призрака.

Она наконец посмотрела на Марту, и голос дрогнул:

— Смешно, да? Старуха ждет своего принца из дешевого романа.

— Нет, — тихо, но очень четко сказала Марта. — Не смешно. Страшно. Потому что вы променяли одну тюрьму на другую. Сначала это был класс, где вы считали минуты до звонка с урока. Теперь — комната, где ждете призрака.

Она подошла к окну и отодвинула занавеску. За стеклом торчали голые ветви.

— Смотрите. Ваши клены. Они облетели. Но знаете, кто завтра придет к вашему дому? Ваши бывшие ученики. Не потому, что должны, а потому, что хотят. И я уверена, что таких людей — весь город. Тех, кто вас любит. Ваша жизнь сложилась так, а не иначе. Но это прекрасная жизнь.

Марта взяла распустеху, аккуратно положила на дно рюкзака. Обернулась.

— Вы боитесь, что Ника уйдет. Но она и должна уйти. У нее будет своя жизнь. Но придут Вася, Петя, Слава. У вас не станет меньше той радости, что они вам дарят своим приходом.

Она спустилась с крыльца на усыпанную желтыми листьями тропинку и остановилась, глотнув прохладного осеннего воздуха. В ушах еще стоял эхом тот тихий, надломленный голос: «Жду… того, кто никогда не придет». Страшное было не в истории, а в ее зеркальности. Марта сама ведь ждала — сигнала от Егора, ясности, какого-то решения. А пока ждешь, жизнь проходит мимо. За плечами среди инструментов и бумаг, лежала распустеха — сгусток чужой тоски, законсервированное «потом». И эта мысль, горячая и настойчивая, ударила в виски: «Не сейчас, так никогда».

Марта шла по улице, и рюкзак с небольшой книжечкой как-то странно оттягивал плечи, будто то, что внутри, толкало ее… Куда?

В парикмахерской «Орхидея» сквозь окно мелькнула хозяйка в ярком переднике, она сметала остатки чужих проблем в большой красный совок.

— Почему бы и нет, — пробормотала Марта. — Хватит ждать, пока кто-то или что-то решит за меня.

Колокольчик звякнул над головой, и на нее пахнуло знакомой смесью лавандового освежителя, крепкого кофе и химической пряности краски для волос.

Хозяйка обернулась, тряпка в руке.

— Да-да, открыто, заходи, — сказала она деловым тоном, окидывая Марту быстрым взглядом. — Стричься? У тебя вид, будто хочешь снести себе полголовы, чтобы все мужики оборачивались.

Марта невольно улыбнулась. Прямолинейность этой женщины стала глотком свежего воздуха после тягучих, завуалированных разговоров.

— Да, что-нибудь… кардинальное, — выдохнула Марта, снимая пальто. — Чтобы в зеркале увидеть другого человека.

— Ну, садись, королева, — хозяйка указала на кресло. — Сейчас мы устроим маленькую революцию на отдельно взятом затылке.

И Марта села в кресло. Из зеркала на нее смотрела уставшая женщина с неухоженными волосами, собранными в небрежный пучок.

— Ну что, красавица, с чем пришла? — парикмахерша, стояла за ее спиной, перебирая пряди. — Подровнять кончики? Или, может, челку захотела? А то смотрю я на тебя — вся измученная, а волосы сами просят хоть капельку внимания.

— Я… не знаю, — честно призналась Марта. — Просто… хочется перемен.

— А-а-а, понятно, — женщина многозначительно хмыкнула. — От мужчины бежим? Или к мужчине? Неважно. Главное — решилась. Ну что, рискнем каре покороче? Смотри, как лицо освежит…

В этот момент дверь распахнулась, звякнув колокольчиком. В парикмахерскую вошел Наум. Он снял кепку.

— Фрида, здравствуй, — приветливый голос заполнил маленькое помещение.

— Наум Янович! — Парикмахерша одарила его широкой улыбкой. — Точно как часы. Вторник, без пятнадцати шесть. Записывать не надо, все равно придешь.

— Привычка, — он мягко улыбнулся в ответ. — Мои виски уже просят твоей заботы. Ты те самые ножницы, наконец, наточила?

— Садись, жди, не скучай, — кивнула Фрида. — Барышню подождешь? Она первая пришла. — И снова повернулась к Марте. — Так вот, насчет каре… Ты только не пугайся, когда пряди полетят. Преображение — оно всегда с жертвами проходит.

Марта кивнула, все еще чувствуя на себе спокойный, изучающий взгляд Наума. Он устроился на стуле у стены, положил трость рядом и достал газету. Казалось, он был здесь своей частью обстановки — таким же привычным и неотъемлемым, как запах лаванды и жужжание фена.

— А у вас тут мужской или женский зал? — удивилась Марта.

— И мужской, и женский, — засмеялась Фрида. — Кресло-то одно, как и мастер. Так резать?

— Режьте, — выдохнула Марта, закрывая глаза. — Только, пожалуйста, без крайностей.

— Ой, милая, крайности — это как раз моя специальность, — первый щелчок ножниц прозвучал оглушительно громко.

Прядь волос, темная и тяжелая, бесшумно упала на пеньюар. Марта зажмурилась, но через мгновение снова заставила себя открыть глаза. Она должна была видеть, как меняется ее прежнее отражение.

— Ничего, ничего, — бормотала Фрида, ловко орудуя расческой и ножницами, — волосы — они как трава. Отрастут. А пока — новая жизнь.

Марта молчала, следя за тем, как в зеркале постепенно проявляются черты незнакомой женщины — с открытой шеей, четким контуром лица и глазами, которые казались больше и выразительнее.

— Смотри-ка, Наум Янович, — бросила Фрида через плечо, отступая на шаг, чтобы оценить свою работу, — а ведь идет ей. Лет на пять моложе, ящетаю.

Наум зашуршал газетой.

— Вам, женщинам, всегда идет любое изменение, если оно к лучшему, — произнес он, не отрываясь от чтения.

— Ну ты сам-то понял, что сказал? — Фрида, смеясь, отвернулась к шкафчику с инструментами.

В этот момент Марта в зеркале увидела, как Наум достал из внутреннего кармана пиджака что-то маленькое и плоское, на мгновение приоткрыл крышку, а затем предмет так же быстро вернулся на место.

Это было мгновение. Но Марта успела разглядеть перламутровый блеск и крошечную серебряную инкрустацию в форме лебедя на крышке. Показалось или это та самая пудреница из коллекции Эллы? Нет, не может быть. Зачем Науму женская безделушка?

— Красивая вещица, — кивнула она отражению Наума.

Их глаза встретились. Когда он понял, что Марта видит его в зеркале, кажется, смутился. Но почти мгновенно взгляд снова стал непроницаемым.

— Память о старом друге, — ровно ответил он, поправляя складку на рукаве. — Крышка треснула, нужно отдать ювелиру. Ношу с собой, пока оказия не подвернется.

Фрида, вернувшись с футляром в руках, стрельнула глазами от Наума к Марте.

— Вы тут про какие сокровища шепчетесь? Теперь, Наум, твоя очередь. — Она повернулась к стерилизатору. — Ждать будешь, пока свои ножницы простерилизую? Или обычными обойдешься?

— Подожду, — спокойно сказал Наум.

Фрида открыла футляр. Внутри на бархате лежали старинные ножницы с тонкими, изящно изогнутыми лезвиями. Марта, уже вставшая с кресла и снимавшая пеньюар, невольно задержала на них взгляд.

— Какие изящные. Антиквариат?

Женщина щелкнула лезвиями в воздухе, и тонкий звон наполнил комнату.

— Исторический рабочий инструмент, детка. Наследство. Кое-кто у нас в Верже без них в кресло не сядет. — Она бросила насмешливый взгляд на клиента. — Пижоны.

Марта расплатилась и вышла на улицу. Она провела рукой по затылку, ощущая непривычную легкость. Свобода эта почти физически удивляла — словно несколько килограммов прошлого соскользнули с плеч. Но рюкзак с распустехой по-прежнему оттягивал плечи чужой тоской.

С этой книгой вообще все было очень странно. В смысле, любая распустеха с точки зрения нормальности являлась совершенно выходящей за рамки привычной реальности, но «Нежный плен страсти» даже в этой компании выделялся чем-то неуловимым. Нет, страницы послушно ложились на клей — чересчур послушно. Бумага чуть теплилась под пальцами, будто впитывала не только состав, но и дыхание.

Под лупой Штейна герой романа, очевидно, изрядно подзабытый Верой Михайловной за давностью лет, плыл и постоянно менялся. То он оказывался в эполетах и с капитанским биноклем (моряк или просто красивый мужчина в белом кителе?), то превращался в маркиза с томным взглядом и кружевными манжетами. Бакенбарды на странице 34 на 35-й чудесным образом исчезали, а бравый профиль и вовсе разворачивался в анфас, словно герой, устав от однобокости, решил показать себя во всей красе. История не вырисовывалась даже под магической лупой. Наверное, потому что ее просто не было. А был ли вообще бравый моряк?

«Да кто же ты, в конце концов?» — мысленно спросила Марта, смахнув со лба прядь волос. Книга в ответ лишь обдала ее горьким миндалем и пудрой, выдохшимся парфюмом.

Марта провела кисточкой вдоль корешка — и вдруг ощутила, что кисть дрожит. Пальцы будто потеряли чувствительность, а по спине прокатилась тонкая, холодная волна, как при первых признаках простуды.

Она машинально потянулась за салфеткой, но ладонь вспотела, и тонкая бумага прилипла к коже. Все вокруг сделалось липким, сонным. Мир слегка покачнулся, как если бы она слишком резко встала из-за стола.

Марта провела ладонью по лбу: кожа горела. Может, продуло? Или вирус?

Слова на страницах давно перестали быть обычным шрифтом. Они плыли, переливались, жужжали на низких частотах где-то в основании черепа. Марта откинулась на спинку стула, пытаясь стряхнуть с себя наваждение. Воздух в мастерской был густым, сладковатым, пахнущим не кожей и клеем, а пыльцой несуществующих цветов и терпкой вишневой смолой.

«Он идет», — прошептал кто-то у Марты в голове знакомым, но в то же время чужим голосом. Не ее мысль. Мысль из книги.

Она зажмурилась, но бред только усилился. Ей почудился скрип половиц — не резкий, а долгий, тягучий, будто по ним медленно волокли что-то тяжелое. Потом — шелест страниц, смешавшийся со звуком чьего-то дыхания. Где-то рядом. За ее спиной.

Марта медленно обернулась, сердце колотилось где-то в горле. В полумраке у двери стояла тень. Высокая, неясная, колеблющаяся, как мираж. Свет от единственной лампы падал на нее косо, выхватывая то линию плеча, то угол воротника. Девушка моргнула, пытаясь очистить взгляд. Тень не исчезла. Она стала четче, обретая плоть.

И запах… Запах вишневой смолы, горьковатый и пьянящий, ударил в нос, окончательно спутав все чувства.

Пришедший что-то сказал. Его голос донесся как сквозь воду, глухой и искаженный, но она поймала лишь интонацию — ту самую, которую так часто представляла. Черты лица все еще плыли, но в них угадывалось что-то до боли знакомое. Марта потянулась рукой, и ее пальцы встретили не пустоту, а что-то плотное. Ткань. Сначала это было просто ощущение шероховатой фактуры, как у старого переплета. Ладони скользили по ней, не понимая, реальность это или продолжение бреда. Но постепенно, с каждой секундой, фактура становилась четче — тонкая шерсть дорогого сукна, прохладная и упругая под подушечками пальцев. Марта сжала кисть и уже явственно почувствовала складки ткани, твердую пуговицу.

— Ты… — выдохнула Марта, и это был стон, полный тоски и облегчения. Ее воля сгорела дотла. Она больше не боролась. Реальность и бред сплелись в один клубок, яркий вишневый запах и твердые мышцы под пальто, тепло.

— Я знала, — прошептала она. — И ждала.

Его губы были прохладными, и сначала они оставались неподвижными. Но потом что-то дрогнуло, и он ответил на ее поцелуй — неистовый, полный отчаянной веры. Его руки обвили ее талию, притягивая ближе, и в этом движении была уже не вежливая осторожность, а жадность. Жадность человека, который долго чего-то ждал.

Он целовал ее теперь с властной нежностью, и мир сузился до темноты за закрытыми веками, до вкуса его губ, до ощущения рук на ее спине. Это было падением, и Марта летела, не желая останавливаться.