Глава 27 · Внезапный побег

Резкий, пронзительный свет ударил в сомкнутые веки — не лампы в мастерской, а безжалостный солнечный луч, пробивающийся сквозь незанавешенное окно.

Марта открыла глаза, и мир не просто вернулся. Он рухнул на нее с оглушительным треском тишины.

Потолок с трещиной, похожей на карту незнакомой страны, и запах… Пахло чужим одеколоном. Сладковатым и терпким.

Она медленно, с ужасом, повернула голову на подушке.

Рядом, в полуметре от нее, спал Виктор Штейн.

Его темные волосы были растрепаны, лицо без привычной насмешливой маски выглядело усталым и почти беззащитным. Рука с тяжелым перстнем на ее одеяле.

Ледяная волна стыда, ужаса и отвращения накатила, лишая дыхания. Марта застыла, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить его. Обрывки вчерашнего вечера проносились в памяти, как клочья дыма: вишневый запах, ее собственный страстный шепот, прикосновения… Его руки.

«Боже, что я наделала⁈»

Не сон и не горячечный бред. Это была ясная, неумолимая реальность. Она провела ночь с Виктором Штейном. С человеком, которому не доверяла, опасалась и временами просто люто ненавидела. Мужчиной настолько чужим, что даже инопланетянина она бы сейчас предпочла увидеть на его месте.

Марта медленно, миллиметр за миллиметром, стала отодвигать руку с тяжелым перстнем со своего одеяла. Ее пальцы дрожали. Ей хотелось кричать. Исчезнуть. Стереть эту ночь из памяти.

Но она помнила все. Каждое прикосновение. Каждый поцелуй. И самое страшное — то, что где-то в середине этой ночи, даже когда чары начали рассеиваться, она… не остановилась.

Марта, затаив дыхание, поползла к краю кровати. Ее пальцы наткнулись на шелковую ткань — ее собственную блузку, брошенную на стул. Она потянула за нее, но край зацепился за спинку. Резкое движение — и стул с глухим стуком рухнул на пол.

Сзади послышался сонный вздох, шелест простыни. Она замерла, не в силах повернуться.

— Марта? — его голос был хриплым от сна, мягким, без привычной стальной поволоки. В нем звучала теплота, даже нежность.

Она медленно обернулась. Виктор Штейн лежал, опираясь на локоть, и смотрел на нее. И в его глазах, обычно таких насмешливых и холодных, было что-то новое — открытое, почти беззащитное. В них светилось тихое, ошеломленное счастье.

Этот взгляд обжег ее сильнее, чем любое издевательство.

— Ты… Ты воспользовался! — вырвалось у нее, голос сдавленный и дрожащий от ненависти к нему и к самой себе. — Я была не в себе! Эта книга… Ты знал! Ты все подстроил!

Его лицо изменилось мгновенно. Мягкость сползла, как маска, обнажив привычный холод. Легкая улыбка тронула уголки губ — не радостная, а язвительная.

— Воспользовался? — он негромко рассмеялся, откидываясь на подушку. — Милая моя, ты буквально набросилась на меня вчера. Я, можно сказать, оказывал сопротивление. Довольно слабое, надо признать, — его взгляд скользнул по ее фигуре, и в нем вспыхнул знакомый, хищный огонек, — но тем не менее.

— От тебя так пахло! — она чуть не закричала, сжимая блузку в белых от напряжения пальцах. — Пахло вишневой смолой.

Она чуть не плакала от дурацкой беспомощности.

— Тебе понравился мой одеколон? — осклабился Виктор. — Это Том Форд, Черри Смоук.

— Какой к черту смоук? Я приняла тебя за другого!

Слова повисли в воздухе, безжалостно ранящие. Эффект был мгновенным. Все остатки тепла испарились из его глаз. Они стали плоскими и острыми, как лезвия.

— А, понимаю. — Ненавистный Виктор сел на кровати, его движения стали резкими, отстраненными. — За другого. За святого пропавшего братца. — Он презрительно фыркнул. — Ну, что ж, прости за недоразумение. В следующий раз, прежде чем нападать на мужчин в полумраке, советую удостовериться в их личности. Во избежание разочарований.

Он встал, натягивая рубашку.

— Не волнуйся, — бросил через плечо. — Я не стану тебя преследовать. Мне, знаешь ли, не интересны женщины, которые целуют меня, думая о ком-то другом. Это удар по самолюбию. Я пришел, чтобы… В общем, когда остынешь, дай знать. У меня есть кое-что важное для тебя.

Марта сидела на краю кровати, сжимая в руках шелковую тряпку, с лицом, пылающим от стыда и унижения. И самым ужасным являлось то, что сквозь всю эту боль пробивалось предательское, крошечное сожаление. Сожаление о том, что та нежность в его глазах была всего лишь миражом, длившимся одно мгновение.

Девушка спустилась в мастерскую, чувствуя себя так, будто несла на плечах мешок с камнями. Каждый шаг отдавался глухим эхом в ее пустой голове. Она надеялась, что привычный ритуал — запах кожи, упорядоченность инструментов — вернет хоть каплю равновесия.

Но воздух в мастерской был иным. Густым, тяжелым, словно насыщенным молчаливым укором. Лампочка над столом, которую Марта по понятным причинам не выключила с вечера, мертво захлопала и погасла. Одновременно с полок посыпались книги — не с грохотом, а с глухими, тяжелыми вздохами. Прежде чем она успела наклониться, стопка бумаг слетела с верхней полки, рассыпаясь веером по полу. Просто так. Сама по себе.

Марта потянулась к своему любимому ножу для обрезки, лежавшему на привычном месте. В тот миг, когда ее пальцы коснулись рукоятки, по металлу пробежала ледяная дрожь, такая резкая, что она отдернула ладонь. Костяная ручка, обычно теплая и ласковая, была холодна, как могильный камень.

И тогда Марта уже без вариантов почувствовала глухую, беззвучную ярость, витавшую в воздухе. Она исходила отовсюду — из каждой щели в полу, от каждого книжного корешка. Витал аромат чужого одеколона. Казалось, теперь мастерская вся сверху донизу пропиталась этим проклятым «черри смоуком». Это был чужой запах. Искусственный, фальшивый.

Марта отступила к двери, сердце бешено колотилось. Она смотрела на мастерскую, и та в ответ взирала на нее десятками слепых глаз корешков. Это была не просто комната. Это было живое существо. И оно чувствовало себя оскверненным.

Внезапно все затихло. Бумаги замерли, воздух очистился от дымной вишни и гнева. Но эта тишина была насыщена горьким, безмолвным разочарованием.

Все! С Марты достаточно!

* * *

Автобус вынырнул из последнего лесного тоннеля, и за окном поплыли первые, еще робкие пригороды. Ряды панельных девятиэтажек, похожих на подставки для яиц, промелькнувшие гаражи-ракушки, заледеневшие лужи на обочинах. Стекло было холодным, и Марта прижалась к нему лбом, пытаясь остудить внутренний пожар.

Верже остался где-то там, за лесом, за поворотом, за гранью этого хмурого утра. Он сжался в памяти до крошечной, яркой, но быстро гаснущей точки, как сон, который не удается удержать. А здесь, за окном, была реальность. Серая, безразличная, знакомая до тошноты. Москва.

Марта сбегала не как воин, отступающий для перегруппировки, а как вор, улизнувший с места преступления. Но ей казалось, что даже запах вишневой смолы и пудры прилип к ее одежде и волосам, и он будет выдавать ее здесь, среди запахов бензина и чужой еды.

Автобус резко затормозил перед пешеходным переходом, и она инстинктивно вцепилась в подлокотник. Тело помнило каждое прикосновение, каждый изгиб его спины под ее ладонью. И самый ядовитый укол — не ярость Виктора, не его колкие слова, а та одна-единственная секунда, когда он проснулся и посмотрел на нее беззащитно.

Марта зажмурилась. Нет. Она не будет это вспоминать. Она вернулась. Здесь есть метро, работа, знакомые улицы, и нет оживающих книг, призраков в мастерских и мужчин, чьи поцелуи стирают грань между бредом и предательством.

Автобус тронулся, набирая скорость, и серые дома поплыли за окном быстрее, сливаясь в один сплошной поток. Она откинулась на сиденье, пытаясь дышать ровно, и даже не заметила, как автобус вполз в темное нутро автовокзала. Почти не осознавала, как собрала вещи и села в метро. Дорога домой была отработанным годами маршрутом, который ее тело проделало автоматически, пока сознание цеплялось за одну-единственную мысль-мантру: «Я дома. Все кончено».

Дверь захлопнулась, отсекая шум лифта и лестничной клетки. Тишина. Не та, живая, насыщенная шепотами бумаги и скрипами старого дома, а мертвая, гулкая тишина бетонной коробки.

Марта бросила рюкзак на пол и замерла посреди гостиной. Все было на своих местах: диван-трансформер, который она так долго выбирала, строгий книжный стеллаж с аккуратно расставленными томами в одинаковых переплетах, хромированный торшер, безделушки, привезенные из командировок. Чисто, минималистично, стерильно. И совершенно бездушно.

Воздух был пустым. Он не пах ничем — ни древесной пылью, ни клеем, ни сладковатым дыханием старины, ни терпкой вишневой смолой. Кондиционер выдувал безжизненный, отфильтрованный поток. Она сделала вдох, и ее легкие, привыкшие за эти недели к плотной, почти осязаемой атмосфере Верже, сжались от тоски.

Взгляд упал на книжную полку в гостиной. Ее коллекция. Все, что Марта любила и собирала годами. Она потянулась к тому Диккенса, потрогала корешок. Книга была молчалива. Просто бумага, картон, клей. Марта взяла другую, третью. Ни одна из них не дышала, не шептала. Они были мертвы. Прекрасны, ценны, но мертвы, как бабочки в коллекции.

Здесь не осталось тайны и полутонов. Свет от лампы был слишком ярким и четким, он выхватывал каждую царапинку на паркете, но не оставлял места для теней, в которых могло бы притаиться чье-то присутствие. Нечему было скрипнуть посреди ночи, кроме, разве что, холодильника. Нечему шептаться за стеной.

Марта подошла к окну. Внизу текло шоссе непрерывной светящейся рекой. Она стояла в своей квартире, в своем городе, и чувствовала себя чужой. Более чужой, чем в мастерской с призраком, чем в кафе с живой книгой жалоб.

Верже изменил ее. Он вытравил из нее москвичку, ценящую функциональность и контроль, и оставил на ее месте другое существо — тоскующее по шепоту старых досок, по горьковатому запаху миндаля в воздухе, по тому опасному, пьянящему ощущению, что за привычной реальностью скрывается нечто большее.

Она повернулась и окинула взглядом свою безопасную, удобную, безразличную квартиру. И поняла самую страшную вещь.

Она сбежала не от магии и опасностей Верже. Она сбежала домой. И обнаружила, что дом теперь у нее не здесь. А там, где тени обижено отвернулись от нее, негодуя за случайное предательство, за неосознанную измену. Но, черт возьми, кого она предала?

— Рита? — Марта включила мобильный на громкую связь, привычно доставая турку из шкафа — Привет. Я… в Москве.

— Что⁈ — на другом конце взвизгнули. — Когда успела? Почему не предупредила? У тебя все в порядке?

Вопросы сыпались, как горох. Обычные, заземленные, житейские. Они были таким облегчением и такой пыткой одновременно.

— В порядке, — Марта принялась насыпать в турку кофе. Руки сами знали, что делать. — Просто… нужно было.

— И грозный капитан полиции тебя отпустил?

— Он и не держал, — фыркнула Марта. — В смысле, я же ничего не подписывала. Это была очередная ложь Верже.

— Ага, ясно, — Рита помолчала секунду. — У тебя же отпуск без содержания еще на месяц, я только вчера умоляла завлаба продлить по семейным обстоятельствам. Значит, ты сбежала. От своего очаровательного мистера Штейна? Или от призраков?

Марта замерла с банкой кофе в руке. Голос Риты был как удар хлыста по обнаженным нервам. Слишком проницательным.

— От всего сразу, — честно выдохнула она, чувствуя, как по щекам ползут предательские слезы. — Рит, я… Я, кажется, совершила ошибку. Из тех, что… Ну, знаешь…

— Из тех, после которых хочется заползти под кровать и жить там до весны? — уточнила Рита.

— Примерно, — усмехнулась Марта, хотя улыбка вышла натянутой.

— Ну, тогда все в порядке. Ты просто снова в Москве, где каждое второе утро начинается с фразы «я все испортила». Добро пожаловать домой.

Марта поставила турку на плиту. Газ загорелся с привычным щелчком. Этот звук был слишком правильным — ровным, безопасным. Хотелось чего-то другого: потрескивания поленьев, завывания ветра в щелях, голоса за стеной, даже шороха страниц.

Она зажмурилась.

— Рит, — сказала тихо. — Ты когда-нибудь… чувствовала, что из тебя что-то вытащили? Не душу, не любовь даже, а… ощущение своего места?

— Ммм… — Рита снова замолчала на секунду. — Это ты у меня спрашиваешь, у человека, который три года жил с айтишником, считавшим романтикой пересборку роутера? Конечно, чувствовала.

Марта хрипло рассмеялась — впервые за все утро.

— Нет, не так. Я не про мужчину. Я про… место. Про город.

— О, — протянула Рита. — То есть ты в своем Верже все-таки успела влюбиться?

— Я… не знаю. — Марта обхватила чашку обеими ладонями. Горячий ободок приятно обжег кожу. — Там все было неправильно. И одновременно — единственно правильно.

— Классическая формулировка для токсичных отношений, — вздохнула Рита. — Только в твоем случае, я чувствую, зависимость у тебя, подруга, от самого города. И я не удивлена. Сама успела влюбиться в его вайб за сутки.

Марта молчала. Слова Риты были почти угаданы, но ей не хотелось их подтверждать. Если назвать — станет настоящим.

— Он… живой, — сказала она наконец. — И теперь кажется, что я сбежала не оттуда, а изтуда. Все, что я там чувствовала, было неправильным, и все равно… правильным. — Она сжала пальцы вокруг чашки. — Как будто только там я оказалась собой.

На том конце повисла тишина. Потом Рита сказала уже другим голосом — тем, в котором всегда звучало настоящее участие:

— Слушай, приезжай ко мне. У меня кофе вкуснее, чем у тебя, и я испеку блины. Поговорим, я поучу тебя не страдать по мистическим городам и недополициям.

— Не могу, — тихо сказала Марта. — Я хочу побыть одна.

Она подумала, что поговорить в компании Ника и кота у подруги не получится.

— Опасное заявление, — вздохнула Рита. — Обычно оно заканчивается тем, что ты в три ночи начинаешь реставрировать чайные коробки.

Марта невольно улыбнулась.

— Может быть, — сказала она. — Но сейчас… Мне просто нужно тишины.

— Тогда хотя бы не выключай телефон, ладно? На случай, если тебе приснится что-нибудь… Прекрасное, как ахалтекинский жеребец.

Рита засмеялась, но в этом смехе была тревога.

— Не приснится, — сказала Марта, глядя на свое отражение в окне.

Там, за стеклом, Москва текла холодной рекой огней.

Но в глубине отражения — за ее плечом — на секунду показалось что-то темное. Тень, сдвиг света, намек на силуэт.

Она моргнула — и пустота вновь стала просто комнатой.

Марта вздохнула.

— Не приснится, — повторила, хотя голос дрогнул. — Я проснулась.

Она положила замолчавший мобильник на подоконник, провела рукой по ставшей такой легкой шее. С чего она вдруг решила постричься в провинциальной парикмахерской, где всего одно кресло — и мужской, и женский зал? Как ей вообще такое пришло в голову и почему?

Ну, конечно. Распустеха. Проклятая распустеха Веры Михайловны. Как там? Нежная страсть?

Марта отшатнулась от собственного отражения в темном окне, будто от призрака. Это же она. Книга, с которой она так странно и легко работала и думала, что просто реставрирует артефакт, чинит чужую поврежденную магию. А та… подстраивала ее под себя. Меняла.

Она вспомнила странный жар, томление, острую, почти болезненную потребность в нежности, в прикосновениях. Она думала, что это симптомы простуды, лихорадка. Ан нет. Книга тоски одинокой женщины десятилетиями впитывала в себя жажду любви, романтические фантазии, отчаянное стремление быть желанной. И все это, как вирус, передалось ей, реставратору. Книга не просто «влияла» — она искала воплощения. Ей недостаточно быть прочитанной. Ей нужно было, чтобы ее историю прожили.

И Марта прожила. С тем, кто оказался рядом. С Виктором.

Господи, да она сама, своими руками, впустила эту отраву в себя! Марта стала не жертвой, а… соучастником. Проводником. Распустеха не просто портила вещи — она искривляла пространство вокруг, подчиняя реальность своей искаженной логике, невысказанной мольбе. И тот, кто пытался ее починить, рисковал сам стать частью сюжета. Пациент и хирург оказывались больны одним и тем же недугом.

Марта посмотрела на свои руки. Руки мастера, которые всегда были ее главным инструментом и защитой. А в тот вечер они стали инструментом в «книжных» руках. Она думала, что контролирует процесс, а это «процесс» диктовал ей чужую волю.

Это меняло все. И не оправдывало ровно ничего.

Марта попыталась принять ванну, чтобы смыть с себя дорожную пыль и остатки того, другого, мира. Но хлорированная вода из-под крана пахла скучно и плохо. Не было терпкого запаха трав, Марта впопыхах своего позорного бегства забыла мятно-хмельной шампунь Лины. Так что вышла из воды чистой, но не обновленной.

Она легла спать в своей кровати, на идеальном ортопедическом матрасе, купленном на первую серьезную премию. Он принимал форму ее тела, но не дарил ощущения безопасности и уюта. Не было тяжелого, дышащего историей стеганого одеяла, скрипа деревянной кровати, под который, как под колыбельную, так сладко засыпалось. Марта ворочалась, и сквозь полузакрытые веки ей мерещились очертания высоких стеллажей, а в ушах стоял тот самый, невыносимый теперь, шелест.

И никто Марте и в самом деле не приснился. «А жаль», — вдруг подумала она сквозь сон.

Утром солнце светило в окно, отражаясь от стекол соседнего бизнес-центра. Марта стояла на балконе с чашкой кофе и смотрела на просыпающийся мегаполис. Он был грандиозным, неумолимым механизмом, в работе которого ее жизнь вращалась лишь крошечным винтиком. И этот винтик легко заменялся.

Мысль не была горькой или обидной, просто… технической. Констатацией факта.

Марта определила чашку с остывшим кофе на стол и присела в кресло. В тишине слышался только гул кондиционера и ее собственное дыхание. Поставить жизнь на паузу — верный способ сойти с ума. Нужно было вернуться к ритму, к привычным делам. Она позвонила маме, пообещала приехать чуть позже, открыла ноутбук.

Работа, всегда бывшая для нее и укрытием, и страстью, вдруг превратилась в набор абстрактных процедур. В рабочем чате ждали десятки непрочитанных сообщений по новым проектам. Коллеги с энтузиазмом обсуждали срочный заказ для Румянцевского музея — реставрацию пары ветхих фолиантов XVIII века. Раньше такое предложение заставило бы ее сердце биться чаще. Сейчас же она видела лишь сухие строки технического задания: кислотность бумаги, тип переплета, сроки, бюджет.

Марта механически ответила на несколько писем, подтвердив свое возвращение к работе. Ее пальцы, привыкшие чувствовать текстуру старинной бумаги, сейчас скользили по пластику без всякого трепета. Она пыталась погрузиться в отчет о состоянии дел в мастерской, но цифры и графики упорно не складывались в картину.

Ольга Петровна, непосредственный руководитель проекта, обрадовалась ее звонку.

— Марта, наконец-то! Как ты? Отдохнула в своей глуши? Возвращайся, соскучились без наших мозговых штурмов.

Девушка представила эти «мозговые штурмы» — бесконечные совещания в стеклянной комнате, где спорят о том, какой оттенок бежевого точнее передает выцветший обрез, и ее вдруг передернуло.

— Да, я… уже в Москве, — выдавила она. — Возвращаюсь к делам.

— Отлично! Как раз к четвергу подготовь, пожалуйста, предварительную смету по Румянцевским книгам. И загляни в бухгалтерию, подпиши бумаги по дополнительным отпускным.

«Смета. Бухгалтерия. Отпускные». Слова, еще недавно бывшие частью ее нормальной жизни, теперь резали слух своей бюрократической бессмысленностью на фоне того, чем она занималась в Верже. Она чинила не просто книги. Она лечила души, распутывала клубки чужой боли, стояла на пороге между мирами. А здесь от нее ждали отчет в трех экземплярах.

И нужно было возвращаться к этой жизни. Неужели она в какой-то момент подсознательно решила, что оставила все это в прошлом?

Оформив необходимые документы на работе, Марта неспешно шла по Вознесенскому переулку, любуясь тем, как вечерний свет заливает стены старых особняков. В этих домах хранились тысячи историй, и казалось, сама мостовая шепчет о давно ушедших эпохах. Вдалеке над крышей возвышался красный шпиль англиканской церкви Святого Андрея, словно немой сторож, охраняющий память города. Воздух был прохладным, и легкий ветерок, проскользнувший между облетевших деревьев в сквере на пересечении с Елисеевским переулком, словно даже сейчас доносил тонкий аромат сирени — напоминание о призрачной нежности ушедшего лета.

Девушка слегка прижала к себе сумку, чувствуя, как знакомая Москва продолжает пульсировать в своем обычном ритме, пытаясь вновь затянуть ее в свой прекрасный водоворот. И ей очень хотелось поддаться.