Глава 28 · Светлые мысли в черном молоке

Марта стояла на пороге маминой квартиры, как в детстве, когда за дверью ждало утешение из-за тройки по математике или первой разбитой коленки. Тот же дубовый щит, протертый до бледного дерева на уровне ручки, тот же запах — воска для паркета и вареной сгущенки. Она нажала звонок, и тишина на лестничной клетке вдруг стала звенящей, будто квартира затаила дыхание, узнавая ее.

Дверь открылась бесшумно, и в проеме возникла мать — невысокая, в стеганом домашнем халате, с седыми волосами, убранными в небрежный узел. Ее лицо было картой прожитых лет, но глаза — все те же, ясные и видящие насквозь.

— Заходи, — сказала она просто, словно Марта выходила в магазин несколько минут назад. — Чай как раз закипает.

Не бросилась расспрашивать, не осыпала дочь тревожными вопросами. Взяла ее пальто и повесила на вешалку, где оно пристроилось рядом с папиным старым плащом — безмолвным стражем их семейной истории. Мама не трогала его ни разу с тех пор, как папы не стало.

Марта прошла в гостиную. Здесь время текло иначе. Солнечный луч, пробившийся сквозь кружевную занавеску, медленно полз по спинке кресла, в котором когда-то сидел ее дед. Пылинки танцевали в этом луче, как застывшие звезды в маленькой галактике. На полке стояли те же фарфоровые слоники, что и двадцать лет назад, а в углу тикали настенные часы с маятником, отмеряющие секунды ее отсутствия.

Мать вернулась с подносом. Чайник с цветочной росписью, две чашки, маленькое блюдце с абрикосовым вареньем. Ритуал, знакомый до боли.

— Пей, — сказала мама, разливая чай. — Пока не остыл.

Они пили его под мерное тиканье часов.

— Мам, — спросила Марта. — А почему вы мне дали такое имя?

— Ты родилась в марте, — удивленно ответила мама. — Разве не понятно?

Марта разочарованно вздохнула:

— И никаких семейных тайн? — мысль, которая тревожила ее с недавних пор, оказалась пустышкой. — Мы никак не связаны с немецкой фамилией Штейн?

Мама улыбнулась:

— Семейные тайны? Разве что одна…

Она отставила чашку, потянулась к старой этажерке, где вперемешку стояли книги и папки.

— Я как раз разбирала тут старые бумаги, — сказала мама, доставая потрепанную папку с завязочками-шнурками. — Для дачного чердака слишком ценно, а выбросить рука не поднимается. Твои школьные шедевры.

— Мам, я уже и забыла… Надо же…

Марта открыла ее и увидела свои подростковые наброски — неумелые, но полные странной, жгучей серьезности. Лошади, лица одноклассников, портреты вымышленных героев.

— Просто ужас! Зачем ты сохранила этот позор?

— Тебе было лет шестнадцать, — обиделась за нее же мама. — И ты нигде не училась рисовать. Мне кажется, совсем неплохо. Если бы мы отдали тебя в художественную школу…

— Одна моя знакомая девочка в этом же возрасте рисует… — Марта прищелкнула пальцами, вспомнив Нику. — Прекрасно рисует.

— Смотри, — мать показала в угол пожелтевшего листа, где черной гелевой ручкой был выведен неумелый профиль незнакомого мальчика. — Помнишь свою эпическую драму?

Марта смущенно улыбнулась:

— Кажется, он даже не догадывался о моем существовании.

— Он-то нет, — мать хмыкнула, перелистывая страницу. На следующем листе тот же Сашка предстал в образе бледного рыцаря с поднятым забралом. — А вот ты два месяца изводила блокноты, пытаясь поймать сходство. Говорила: «Не получается взгляд». А сама рисовала не его глаза, а обиду, что он на тебя не смотрит.

Мать отложила папку и вздохнула.

— Сила желания — страшная штука, Марта. Особенно в том возрасте. Она слепа и безжалостна, не видит границ между «хочу» и «имею право». Если дать ей выход… Она может исказить все вокруг. Даже память. Даже реальность.

Марта замерла, глядя на корявого рыцаря со слишком короткими руками. И тут ее осенило. Она смотрела на собственное прошлое, на его безобидные, потухшие угольки. А что, если бы это пепелище могло вспыхнуть? Если бы сила желания, вложенная в рисунок, не растаяла со временем, а, наоборот, набрала мощь?

Она вдруг с абсолютной ясностью представила Нику. Не выпускающую из рук блокнот в уникальном переплете, с одержимым блеском в глазах. Факт, который Марта до сих пор отказывалась считать важным, вдруг обжег ее: а если последней работой Егора был скетчбук Ники? Марта не могла знать на сто процентов, но если это так? Почему она не задумалась о том, чем занимался Егор перед исчезновением, раньше?

Резкое «Бесаме мучо» разлетелось по квартире. Мамин мобильник надрывался на полке.

— Рита, — ответила мама. — Да, Марта здесь, у меня. Сейчас передам. — Держи, она не может дозвониться.

— Черт, — Марта посмотрела на свой телефон. — Сел. Да, Рит, я тут. В «Черном молоке»? В шесть часов? Ладно, смогу.

Она отключилась и протянула мобильник обратно матери. Предгрозовое озарение, витавшее в воздухе, рассеялось, сменившись простой и ясной задачей: встретиться с подругой. Возможно, это даже к лучшему. Слишком много мыслей крутилось в голове, требуя выхода, а подруга с ее цепким, ироничным умом была идеальным собеседником.

— Встречаешься с Ритой? — уточнила мама.

— Да. В кафе на Чистых.

И только уже в гудящем метро Марта вдруг подумала: мама не удивилась, когда она заговорила про Штейнов. Не переспросила, не уточнила — «каких Штейнов?». Она улыбнулась и перевела разговор на старые рисунки. Может, просто не обратила внимания и тут же забыла? Но все равно это было как-то… странно.

* * *

«Черное молоко» казалось чем-то вроде кельи для уставших городских отшельников. Прохладный воздух пах не сладкими сиропами, а чистой аравикой и едва уловимым дымком — словно где-то тлела бумага. Свет приглушенный, исходящий от матовых шаров, подвешенных к черному потолку. Стены, отделанные темным деревом и грубой штукатуркой, поглощали звуки, создавая ощущение изоляции. Даже голоса посетителей тонули в этой акустической вате, превращаясь в далекий неразборчивый гул.

Марта остановилась на пороге, позволив глазам привыкнуть к полумраку. После щемящего уюта материнской квартиры и тревожной магии Верже это знакомое место, в которое они с Ритой и раньше любили иногда приходить «с крупных заказов», теперь и вовсе показалось ей странным убежищем — ни домашним, ни потусторонним, а каким-то третьим, нейтральным. Как предбанник между мирами.

Она быстро нашла Риту. Та сидела в дальней нише, почти скрытая тенью от высокого спинки дивана. Перед ней стоял матовый черный стакан, а сама она, уткнувшись в телефон, смотрела на экран с таким напряженным вниманием, словно пыталась разгадать шифр. Ярко-алый шарф, единственное пятно цвета в этом монохромном пространстве, был повязан на ее шее с небрежной тщательностью.

По пути к ней Марта уловила собственное отражение в одном из затемненных зеркал — бледное лицо, круги под глазами. Призрак самой себя, в котором на секунду мелькнул другой образ: девочка с блокнотом. Ника.

Она сбросила с плеч сумку и опустилась в кресло напротив Риты с чувством глубочайшей усталости.

— Я здесь, — сказала она, и голос ее прозвучал хрипло после долгого молчания. — И знаешь… Мне сейчас пришла в голову мысль: «Молоко»… это место как будто специально создано, чтобы в нем думать о странном.

Рита медленно подняла на нее взгляд. Не отрываясь от экрана, она провела пальцем по стеклу, погасила его и отложила телефон в сторону. Ее лицо, обычно такое оживленное и насмешливое, было серьезным.

— А я тут как раз думаю, — произнесла она, обводя взглядом призрачные отражения в черных стенах, — что это превосходное место прятать концы. Ничего не видно, ничего не слышно. Идеально для секретов. — Она наклонилась вперед, и ее алый шарф вспыхнул в полумраке, как предупреждение. — Так что, рассказывай, какие тайны ты привезла из своего милого провинциального городка? Помимо новой стрижки и того, что ты выглядишь так, будто месяц не спала.

Марта провела ладонью по затылку, снова ощущая непривычную легкость остриженных волос. Жест, рожденный новой реальностью.

— Это не новая стрижка, — глухо сказала она. — Это… побочный эффект.

— От чего?

— Понимаешь… — Марта сгорбилась, будто пыталась стать меньше. — Кое-что и в самом деле случилось…

И Рита, кажется, испугалась, глядя на нее:

— С тобой все в порядке? На тебя напали? Угрожали?

— Нет. Все гораздо… унизительнее.

— Унизительнее? — Рита наклонилась через столик, понизив голос до резкого шепота. — Эй, хватит ходить кругами. Говори прямо.

Марта закрыла глаза, чувствуя, как по щекам ползут предательские слезы. Она смахнула их с раздражением.

— Я… Я провела ночь с Виктором Штейном.

Наступила густая тишина. Рита медленно откинулась на спинку дивана.

— Вот как, — произнесла она наконец. — Ты меня напугала, я уж подумала невесть что. Ну, поздравляю с… апгрейдом отношений. Или соболезную? С твоим-то выражением лица не поймешь.

— Это была ошибка, — прошептала Марта. — Ужасная, унизительная ошибка.

— Ошибка, — Рита повторила, как будто пробуя слово на вкус. — Объясни. В чем, собственно? Наш «ахалкетинский жеребец» оказался ужасным любовником?

Марта, закрыв лицо руками, простонала.

— Или в том, что ты, в конце концов, обратила на него внимание как на мужчину?

— Я была не в себе. Я… не понимала, что делаю.

— Алкоголь? — коротко спросила Рита.

— Нет. Хуже.

— Что может быть хуже?

Марта сделала глубокий вдох.

— Я реставрировала одну книгу. Старый дамский роман. И… У меня начался жар, голова шла кругом… Мне начали чудиться вещи. А в ту ночь… — она замолчала, подбирая слова. — В ту ночь мне показалось, что в мастерскую вошел не он, а кто-то другой. Кого я ждала.

Рита несколько секунд молчала.

— То есть ты хочешь сказать, — произнесла она наконец с ледяной четкостью, — что переспала с Виктором Штейном, так как у тебя… поднялась температура от старого романа? Неизвестный науке вирус, передающийся через книжные страницы? Серьезно, Март… Это новый уровень самооправдания.

— Я не оправдываюсь! — голос Марты сорвался. — Я виню себя еще больше оттого, что не могу отделить, где кончилось влияние книги и началась моя собственная… слабость. Утром он сказал, что я сама на него набросилась. И, вероятно, это правда. Просто там как бы была не совсем я.

Рита медленно кивнула, ее взгляд стал отстраненным, аналитическим.

— Так. У тебя поднялась температура. Ты бредила. И в этом бреду переспала с мужчиной, который тебе… симпатичен? — Она ловко поймала мгновенное замешательство в глазах Марты. — А наутро протрезвела, ужаснулась и сбежала. Классика.

— Он не симпатичен! Он невыносим!

— Но в бреду оказался достаточно симпатичен, — парировала Рита. — Или тот, кем ты его вообразила, был симпатичен. Какая, в сущности, разница?

Рита несколько секунд молчала, изучая ее.

— Ладно. Допустим, твоя версия принимается. Ты была не в себе. А он? Может, вы оба надышались этим… коварным дамским романом?

Марта замерла. Эта мысль — что Виктор тоже мог… попасть под влияние распустехи — не приходила ей в голову. Она думала только о своем стыде.

— Не знаю, — выдохнула честно.

Рита внимательно смотрела на нее, и ее взгляд постепенно терял сарказм, становясь просто усталым.

— Ладно. Но теперь-то ты здесь, в своем уме. И что собираешься делать? Бегать от него вечно? Потому что тебе стыдно или боишься, что, вернувшись, снова окажешься не в себе?

Марта не нашлась что ответить. Этот простой вопрос обнажил всю детскость ее побега.

— Знаешь, что я думаю? — Рита налила ей воды из графина на столе.

— Представления не имею, — буркнула Марта. Подруга говорила правильные вещи, и это выводило из себя еще больше.

— Я думаю, наш «жеребец» сейчас чувствует себя примерно так же паршиво, как и ты. И пока вы оба тут страдаете по разным углам, твоя мастерская в Верже тихо плавится от какого-нибудь нового магического гриппа. Ты не сбежала от проблемы, Марта. Ты ее увеличила. Втрое.

Марта смотрела на пузырьки в стакане, и стыд понемногу начал сменяться холодным, тяжелым пониманием. Рита, как всегда, оказалась права. Самой неприятной правдой.

— Теперь остается главный вопрос. Ты не вернешься в Верже?

— Я… — это было еще труднее, но Марта сказала. — Я хочу вернуться, но мне стыдно. — Она замахала руками, увидев, как Рита собирается возразить. — Не перед… жеребцом. Перед… мастерской. Черт, я понимаю, как это звучит, но мне кажется… Что Егор был там и все видел. Меня просто вырвет от стыда на пороге.

— Насколько я знаю Егора, — глаза Риты вдруг весело блеснули, — он первым бы сказал: «Наконец-то в этой мастерской случилось что-то интереснее переплетного клея!».

Марта застыла с открытым ртом.

— Ты же говорила, он фанатик…

— Профессионал, а не зануда, — Рита отхлебнула кофе, явно наслаждаясь моментом. — Серьезно… Мужчина, который десятилетиями возился с чужими любовными романами и высохшими переплетами? Он бы, наверное, достал свою лупу и устроил допрос с пристрастием: «Ну и? На что похоже влияние распустехи? Интересуюсь для науки!».

Неожиданный смех вырвался у Марты — сдавленный, хриплый, но он разрядил напряжение, висевшее в воздухе. Эта нелепая картина была настолько далека от ее мрачных фантазий о суде и осуждении, что стыд вдруг показался… претенциозным. Единственное, она не могла рассказать Рите про те свои ощущения от запаха горькой вишневой смолы и мягкой, вдруг становящейся человеческой кожи под пальцами. Про Виктора Штейна — стыдясь, но могла. А вот это — нет.

— Так что, — Рита поставила стакан, — перестань приписывать стенам и призракам свои собственные комплексы. У тебя остались там незавершенные заказы?

Марта кивнула.

— Знаешь, как я бы поступила в твоем случае? Выполнила обещанное, а потом нормально, а не беглым преступником, распрощалась со всеми тайнами Верже и с чистым сердцем вернулась домой.

Это был выход. Четкий, профессиональный, достойный.

— Да, — тихо согласилась Марта. — Пожалуй, так и сделаю.

* * *

Вечером, когда мобильный зарядился, Марта, почему-то волнуясь, какое-то время просто держала его в руках — будто проверяла, хватит ли у нее сил включить обратно весь этот мир. За окном шел мелкий дождь, капли, словно стеклянные бусины, медленно скатывались по подоконнику. В кухне пахло настоявшимся с утра кофе, который Марта так и не успела допить.

Она разблокировала экран, посмотрела пропущенные звонки и эсэмэски. Несколько спамов — рекламные рассылки, уведомления о приложениях, о которых она давно забыла. Сообщение от Кармеля: приглашение попробовать новый сорт кофе, с художественной фотографией зерен, блестящих, как маленькие черные камушки. Голосовое от Ники: «Марта, ты где? Я новую графику начала — про мастера и морского змея. Хочу показать…». Два пропущенных от мамы, левый от неизвестного московского номера.

И одна лаконичная эсэмэска от Виктора Штейна:

«Давай вести себя, как взрослые люди. Я кое-что обнаружил. Это очень важно».

* * *

Автобус высадил Марту на знакомой площади в серых сумерках. Дорога от остановки до мастерской показалась ей втрое длиннее обычного. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Она шла, вцепившись в лямки рюкзака до онемения в пальцах, и в голове прокручивала один и тот же вопрос: «Что там сейчас в мастерской?».

— Ты бы, горошинка, одевалась в дорогу потеплее, — раздался вдруг сверху спокойный голос. — Путь-то неблизкий.

Марта вздрогнула. Наум стоял на балконе, закутанный в домашний халат, что-то выглядывая на улице.

— Я… просто решила прогуляться, — почему-то сдавленно соврала она.

— Прогуляться, — повторил он, и в его голосе не было ни насмешки, ни недоверия, а лишь плоская, безразличная констатация. — Ну что ж. Добро пожаловать назад.

Его взгляд скользнул мимо Марты, куда-то в пространство над ее головой.

— Спасибо, — еще более смутившись, пробормотала она и ускорила шаг.

Вот и знакомый поворот. Когда сверкнули готические окна мастерской, сердце глухо толкнулось в груди. Она помнила, как выбегала отсюда — захлопывая дверь, не оглядываясь, будто за спиной полыхал пожар.

Теперь пожар погас, но запах пепла словно еще стоял в воздухе — не в доме, а в ней самой.

Сердце заколотилось где-то в горле, стало трудно дышать. Она представила, как толкает дверь и натыкается на густую, сладковато-горькую атмосферу отвержения. На молчаливый укор, вшитый в самые стены.

Она заставила себя вдохнуть поглубже, вставляя ключ в замочную скважину. Металл был холодным и безразличным.

«Просто зайди, — приказала она себе. — Просто зайди и посмотри. Если придется уйти — уйдешь. Но нужно посмотреть».

Марта осторожно толкнула дверь в мастерскую, внутренне готовясь к привычному напряжению, к густому воздуху, напоенному вишневой смолой и скрытой угрозой. Но стояла тишина. Не звенящая и настороженная, а мягкая, бархатистая, как старый плюш. Воздух был чист и прозрачен, и лишь слабый, едва уловимый аромат лаванды и воска витал в нем, словно воспоминание.

И тогда она увидела, как под верстаком, в полосе солнечного света, падающего из окна, лежали они. Рыжий, свернувшись калачиком, спал, положив пушистую голову на… На призрачную лапу сиамской кошки! Ее фарфоровый силуэт слегка мерцал в лучах света, а знаменитый ледяной взгляд не отрывался от спящего котенка. И в этих синих, бездонных глазах не было ни холодности, ни раздражения — лишь странная, глубокая, невозмутимая нежность.

Она не просто позволяла ему находиться рядом. Она охраняла его сон.

Марта не решалась дышать, боясь разрушить это хрупкое чудо. Она заметила, как призрачный кончик хвоста сиамки медленно, почти лениво описывал в воздухе плавные круги. А Рыжий во сне вздрагивал, издавал тихое мурлыкающее посвистывание и прижимался мордой к бестелесной лапе, словно ища защиты в бывшем противнике.

Это была победа. Не сила победила силу, а какая-то кошачья, упрямая настырность Рыжего, его отчаянная храбрость и, возможно, маленькое горячее сердце сумели растопить лед векового одиночества. Он не изгнал призрака, а приручил.

Сиамка медленно подняла взгляд на Марту. И кивнула. Один раз, почти невесомо. Не как хозяйка, уступающая территорию, а как хранитель, допускающий ее в общее пространство. Потом ее образ стал таять, растворяться в солнечных лучах, но на этот раз она не исчезла бесследно. На полу, где только что была ее лапа, осталось слабое, теплое сияние, словно отсвет лунного камня, а Рыжий, лишившись подушки, во сне перекатился на бок и сладко потянулся.

Уголок рта Марты дрогнул в улыбке. По крайней мере, одна война была окончена. Мастерская, наконец, стала домом для живого рыжего бродяги и утешением для мертвой сиамской королевы. Марта осторожно, чтобы не потревожить их, на цыпочках поднялась в спальню.

— Я вернулась, — сказала она почти беззвучно, не зная, кому именно.

Ответа, конечно, не было. Только еле заметное колыхание занавески — будто кто-то медленно выдохнул.

Она поставила рюкзак у стены, не разуваясь, огляделась.

— Слушай, — добавила после короткой паузы. — Если хочешь, можешь не прощать. Я все равно вернулась. Какого черта я должна чувствовать себя виноватой за чужую распустеху? И… — Она вдруг смутилась. — Мне казалось, что это… ты. Ну… Егор… Неуклюжая и глупая ошибка, вот это что было.

На пол упала солнечная пылинка, переломилась надвое и растаяла. Воздух словно чуть смягчился, стал менее настороженным. Марта поняла, что по ней здесь скучали. И она, и мастерская за время этой краткой разлуки вдруг решили, что им плохо друг без друга.

— Ты вспыльчивый, но отходчивый, да? — улыбнулась девушка. — Как и я.