Глава 22. Голос, который не звали

После всех приготовлений, чувствуя эмоциональное истощение, Констанс по собственным меркам довольно малодушно, но на самом деле здраво предложила Стэнхоупу прерваться на чай.

Тот оказался джентльменом весьма услужливым, так что им не пришлось звать ни дворецкого, ни горничную — мужчина сам заварил ароматный напиток и даже нашел хлеб, масло, сыр и мармелад к столу, чтобы немного перекусить.

Констанс восприняла эти приятно растянувшиеся минуты спокойствия как настоящее расслабление, сумев перевести дух между бесконечными размышлениями о смерти и потустороннем мире, которых раньше она бесконечно старались избегать, а теперь добровольно шла навстречу.

Когда они вернулись наверх после чая, комната на втором этаже встретила людей иначе, чем час назад.

Она не сразу поняла, в чем именно разница. Все выглядело почти так же: стол в центре, свечи по кругу, линия, выведенная ее пальцами по пыли, — неровная, но замкнутая. Камин — темный, как и прежде, с остатками углей, которые, казалось, никогда не остывали до конца судя по виду, но на деле совершенно точно были холодны. И все же что-то было не так.

Констанс остановилась у порога и не стала входить сразу.

В воздухе стояла неподвижность, слишком плотная, чтобы быть естественной. Как будто комната не просто пустовала — она ждала. Не ее. Чего-то другого.

— Вы тоже это чувствуете? — спросила она тихо.

Стэнхоуп, стоявший за ее спиной, сделал шаг вперед, вглядываясь внутрь.

— Если вы имеете в виду, что здесь холоднее, чем должно быть, — да, — сказал он. — Если же вы подразумеваете нечто более… содержательное, то я предпочел бы услышать это от вас.

Томас себя никак не проявил, Констанс тоже не ответила, но вошла в круг.

Девушка сразу почувствовала, как пол под ногами будто стал чуть мягче, как если бы под слоем досок скрывалось нечто, способное отозваться на давление. И вряд ли это просто была дряхлая древесина — не могла же она измениться меньше даже, чем за сутки. Констанс опустила взгляд — линия, которую она провела, была частично стерта. Не полностью, но достаточно, чтобы нарушить цельную форму.

— Я этого не делала, — сказала она, будто оправдываясь перед самой собой.

Стэнхоуп подошел ближе.

— Вряд ли это сделали слуги, — заметил он.

Свечи стояли не так, как их оставили. Одна была отодвинута ближе к краю круга, другая выглядела так, будто горела существенно дольше всех тех свечей, что Констанс лично потушила перед чаем. Она была готова поклясться, что даже увидела легкий дымок, поднимающийся именно от этой свечки, но была уверена, что не оставила ни единого огонька в комнате перед своим уходом.

Девушка наклонилась и коснулась фитиля.

Холодный.

— Мы еще даже не начали, — тихо сказала она.

— Возможно, — отозвался Стэнхоуп, — для дома это не имеет значения.

Она подняла взгляд не стала возражать. Сказать ей было нечего, ведь странность была не просто видима, а почти осязаема.

Она опустилась теперь уже на колени, провела пальцем по полу, восстанавливая линию. Пыль поддавалась неохотно, словно сопротивлялась, рассыпаясь и тут же вновь смещаясь, будто ее касались не только живые женские руки.

— Это не просто круг, — сказал Стэнхоуп, наблюдая за ее движениями. — Вы ведь не верите в геометрию как в защиту?

— Я верю в границы, — ответила она.

— И вы уверены, что их можно провести?

Она не ответила.

Свеча вспыхнула, когда она поднесла к ней огонь. Пламя поднялось выше обычного, дрогнуло и на мгновение потянулось в сторону, как будто отзываясь на дыхание, которого в комнате не было.

— Не делай этого, — прозвучал голос.

Констанс не обернулась.

Томас стоял у камина, но в его лице не было привычной иронии. Он выглядел напряженным, почти сосредоточенным, как человек, который слишком хорошо знает, чем может закончиться происходящее. Он выглядел напушанным.

— Уже поздно, — сказала она.

— Нет, — резко ответил он. — Пока нет.

Она выпрямилась, стряхивая с пальцев остатки пыли:

— Ты боишься.

— Да, — сказал он сразу.

Это было неожиданно. Она обернулась.

— Но чего?

Он сделал шаг вперед:

— Не того, что ты думаешь.

Он провел рукой по лицу — жест, который у живого человека означал бы усталость, но у него выглядел как попытка удержаться в форме.

— Ты говоришь о сеансе, как будто это разговор, — сказал он. — Как будто ты позовешь — и тебе ответят. Но это не так работает.

— Тогда как?

Он замолчал, и затем сказал тихо, почти через силу:

— Там… — он указал куда-то за пределы комнаты, — нет пустоты. Там есть… глубина. И если ты открываешь путь, ты не выбираешь, кто первым услышит.

Констанс не отвела взгляда:

— Я позову ее.

— Я уже спрашивал, но что если придет не она?

Она выдержала паузу и решительно тряхнула головой, найдя правильный ответ:

— Тогда я узнаю, кто пришел.

Он покачал головой.

— Ты думаешь, что сможешь их направить. Остановить. Ты не знаешь, что происходит, когда тебя слышат.

— А ты знаешь?

Он стиснул губы:

— Я знаю достаточно, чтобы не хотеть возвращаться туда.

— Ты боишься ада? — спросила она прямо.

Он не ответил сразу, но затем кивнул.

— Если у этого есть название, — сказал он тихо, — пусть будет так.

Комната на мгновение будто сжалась. Стэнхоуп, все это время стоявший чуть в стороне, наблюдал за ними, не вмешиваясь. Но теперь он шагнул ближе.

— Любопытно, — произнес он. — Вы говорите об этом, как о месте.

— Это не место, — резко сказал Томас.

— Тогда что?

Томас посмотрел на него так, будто впервые действительно увидел другого человека, кроме Констанс:

— Это… отсутствие выхода.

Констанс медленно вдохнула.

— Тогда тем более мы должны понять, что это, — сказала она. — И как оттуда найти выход.

Она опустилась на стул, поставленный у стола, и положила ладони на поверхность. Дерево было холодным и на этот раз влажным. Но, может, влажными были ее вспотевшие от волнения ладони, влагу с которых теперь не впитывали брошенные где-то в библиотеке перчатки

Констанс замерла.

— Вы это чувствуете? — спросила она.

Стэнхоуп подошел, коснулся стола.

— Да, — сказал он.

Томас же наоборот сделал шаг назад:

— Не надо.

Констанс не убрала руки и закрыла глаза. И в тот же момент поняла, что тишина изменилась. Она больше не была пустой. Она стала… наполненной. Как если бы каждый раз едва уловимое изменение тишины общалась с наполнявшими ее сущностями, которыми в этот раз были два человек и один призрак.

Сначала это было похоже на шум — далекий, глухой, как если бы кто-то говорил за стеной, слишком толстой, чтобы разобрать слова. Затем звук стал ближе. Разделился. Послышались голоса. Именно голоса — то был не один голос, а много неразличимых обращений, которые сливались в нечто единое.

Голоса не кричали и не звали. Они просто были — как фон, как дыхание, как постоянное движение, которое невозможно остановить. Как рой пчел, который просто постоянно слышался где-то рядом, но не угрожал своим присутствием и уж тем более не обращался напрямую к человеку.

Констанс резко вдохнула.

— Я слышу их, — прошептала она.

— Констанс, — сказал Томас.

Но она уже не слушала живых, потому что среди шума мертвых голосов появился один едва различимый, но самостоятельный.

Тонкий, неровный и слабый:

— Пожалуйста…

Констанс вздрогнула. Голос звучал куда ближе остальных.

— Пожалуйста… скажите… что со мной…

Ее пальцы сжались.

— Я здесь, — отозвалась она тихо.

Тишина на мгновение сжалась вокруг нее, стремясь всей своей несуществующей наполненностью, которой и были те самые голоса, к понятному человеческому теплу.

— Я… не понимаю… — продолжил голос. — Я не могу выйти… здесь темно…

Он звучал не страшно. Страшным было другое. Он звучал… живым.

— Где вы? — спросила Констанс.

Стэнхоуп замер. Томас резко шагнул вперед.

— Нет.

— Я не знаю… — сказал голос. — Я… был… и потом… ничего… и теперь…

Он оборвался.

— Почему я здесь? — услышала Констанс только ускользающее эхо, которое едва удалось различить.

Девушка открыла глаза. Комната осталась прежней. Но она знала — это не так.

— Вы умерли, — сказала она уверенно, зная, что теперь обращается не в пустоту. Она смогла поймать источник. Она смогла найти его, смогла удержать возле себя.

Последовала пауза, которая почти разрушила все ее надежды на успел. Но все же пауза оказалась не вечной.

— Нет, — неуверенно, но весьма различимо ответил голос. — Нет… я же… я же помню… я был…

Он явно запутался, но Констанс пока мало чем могла помочь.

— Почему я не могу выйти?

Констанс почувствовала, как внутри поднимается что-то, чего раньше не было. Страх уступил место, сменившись неожиданным, но таким болезненным сочувствием.

— Я попробую помочь, — сказала она.

— Не смей, — резко сказал Томас, и она почти почувствовала физическую вибрацию от его возмущенного рыка.

Но не повернулась.

— Я не могу просто… — попыталась оправдаться она.

— Ты не знаешь, что ты делаешь! — оборвал ее Томас, не решаясь приближаться к столу.

Голос девушки снова дрогнул:

— Пожалуйста…

И в этот момент дверь за ее спиной резко распахнулась.

— Мисс Констанс?

Голос Хамфри прозвучал слишком громко.

Свечи дрогнули.

Шум исчез, как будто его никогда и не было.

Констанс резко убрала руки со стола, словно ее застали за чем-то неподобающим. Хотя ничего такого она не делала, более того, умом она понимала, что ни стол, ни положение ее рук никак бы не повлияла на возможность услышать тот самый голос.

Дыхание сбилось.

— Вы… в порядке? — спросил дворецкий, оглядывая комнату и подозрительно рассматривая что-то за спиной у девушки, где по ее ощущению все время стоял Стэнхоуп, ожидающий чего-то значимого. Впрочем, для такого короткого промежутка времени действительно значимое и произошло

Дворецкий остановился на пороге, не входя внутрь, и поочередно его взгляд задержался теперь на круге, на свечах, на столе.

— Вы выбрали… весьма необычное место для пребывания, — добавил он.

Констанс медленно встала.

— Я просто… осматривала комнаты, — отозвалась она, даже не желая представлять, насколько достоверным покажется ее ответ.

Впрочем, ее голос звучал ровно, даже слишком ровно для человека, только что пережившего то, что пережила она.

Хамфри чуть склонил голову.

— В этом случае, мисс, позвольте заметить, что здесь довольно холодно. И… — он сделал паузу, — не слишком безопасно.

Она кивнула:

— Я это учту.

Дворецкий задержался еще на мгновение, словно хотел сказать что-то еще, но передумал.

— Ужин будет подан через час, — произнес он и вышел.

Дверь закрылась и тишина вернулась. Ни один из оставшихся в комнате мужчин не посмел ее нарушить.

Констанс не сразу повернулась, чтобы узнать, почему они молчат. Когда она все же это сделала, в комнате никого не было.

Ни Томаса.

Ни Стэнхоупа.

Она осталась одна.

— Вы слышали это? — сказала она в пустоту.

Ответа не последовало.

Она опустилась на стул, провела рукой по столу.

Сухо. Как будто ничего не происходило.

— Значит, так, — сказала она тихо сама себе. И в этот момент дверь снова открылась.

Стэнхоуп вошел первым, следом — Томас, которому, впрочем, не нужно было придерживать дверь, что живой мужчина из уважения все равно сделал.

Последний выглядел напряженным, почти злым.

— Ты это слышала, — сказал он.

— Да.

Стэнхоуп внимательно смотрел на нее.

— Вы говорили, — произнес он. — С кем-то. Томас меня позвал. Я не думал, что вы начнете сеанс, когда я решу спуститься за запасными свечами.

— Он просил о помощи, — отозвалась Констанс, пытаясь понять, как она могла не заметить ухода Стэнхоупа.

Томас резко отвернулся.

— Это плохо.

— Почему?

— Потому что ты ответила.

Констанс посмотрела на него:

— А если никто никогда им не отвечал?

Он не нашелся с ответом. Стэнхоуп медленно выдохнул.

— Значит, — сказал он, — мы имеем дело не с единичным явлением. Не обязательно звать кого-то одного, они и сами могут обращаться к вам.

— Мы имеем дело с множеством, — сказала Констанс.

— И вы можете их слышать, — добавил он, еще раз подтверждая уже озвученный факт.

Она кивнула:

— Видимо, иногда.

— И говорить с ними.

— Похоже на то.

Он посмотрел на круг, на свечи и на стол.

— Тогда, — сказал он, — нам не стоит продолжать это без понимания всего происходящего.

Томас резко кивнул:

— Наконец-то разумная мысль.

Констанс посмотрела на обоих:

— Вы предлагаете остановиться?

— Я предлагаю, — сказал Стэнхоуп, — найти того, кто уже делал это. Профессионала, — на всякий случай уточнил он.

Томас хмыкнул:

— Если такие вообще существуют.

— Значит, нам придется проверить, — ответил Стэнхоуп.