4 глава.

Камбуз, на который определили Кэтрин Аддингтон, оказался грязным, зловонным местом, которое вся прочая братия корабля предпочитала обходить стороной. Его называли «адской преисподней», а Меттью Такера — «чертовым коком». И, верно, прозвище было дано неспроста: вечно пылающий жар очага, грязная утварь и отвратительная еда — все это заставляло ненавидеть как самого кока, так и место его извечного обитания: ненавистный камбуз.

Весь прошлый день, длившийся, по ощущениям, целую вечность, девушка провела, сидя в темном углу и пытаясь свыкнуться с мыслью, что ее забавный, казалось бы, маскарад привел к далеко не столь забавным последствиям, как ей бы хотелось.

Где сейчас Грейс? Вернулась ли она в пансион и рассказала ли о случившемся «драконице»? Знает ли девушка вообще, что с ней случилось? Вдруг для всех она просто пропала, и никто никогда не узнает, куда она делась на самом деле… От этой мысли впервые в жизни хотелось расплакаться, и Кэтрин, которая вообще не умела, казалось бы, плакать, с трудом пересиливая себя, вонзала ногти в ладони и твердила без остановки: «Я выберусь, как-нибудь выберусь!» Только, как и когда, она понятия не имела. К тому же очень хотелось в гальюн… Но она боялась даже представить, как станет справлять там нужду на глазах у целой команды мужчин. Лучше терпеть… хотя бы до темноты, а там будь что будет…

Той ночью Кэтрин спала здесь же, в камбузе, на одеяле, брошенном на пол у очага. Казалось, она никогда не сможет уснуть, но стоило на секунду прикрыть глаза, как она тут же провалилась в небытие. Такое глубокое, словно бездны того самого океана, пересечь который они собирались…

И приснились ей не родные стены Раглана, не родители или Эден, а трюм «Justine“, шхуны Лантье, и то, как они с мисс Уоттс, ее гувернанткой, запертые среди сотен папоротниковых кустов, увидели, казалось бы, невозможное: полыхавший алым огнем цветок папоротника. Настоящее чудо, которому не было объяснения!

Что она тогда загадала? Уж точно не огромного чувства, как мисс Уоттс (от любви люди глупеют, а быть глупой она не хотела), а вот проникать во все тайны… Отыскивать клады.

Кэтрин проснулась, почти прикоснувшись к цветку, до которого в прошлый раз так и не дотянулась, — Мэттью Такер пихал ее носком башмака в бок.

— Поднимайся, пацан, хватит дрыхнуть!

Она села, еще толком не понимая, на каком свете находится, и, рассмотрев потолок, висящий чуть ли не над головой, и грязные стены, испытала такой острый прилив безграничного разочарования, что снова рухнула на тонкое одеяло и прикрыла глаза руками.

— Что, думал проснуться в королевских покоях под пуховым одеяльцем, малец? — хмыкнул старик, отчего лицо его сделалось и вовсе похожим на сморщенный фрукт. — Поди воды принеси для похлебки. Горох с солониной вполне сойдут на сегодня.

— Разве вчера было не то же? — спросила девушка просто чтобы что-то сказать.

— Ан-нет, вчера была солонина с горохом! — обнажил старик десны в улыбке. — Смекаешь, где разница?

Кэтрин изобразила натянутую улыбку: ничего она не смекала, разве только тот факт, что есть несъедобную кашу с горохом и солониной моряком придется так долго, насколько хватит бобовых. И отчего-то вспомнился Артур с его всегдашней мечтой уйти в море на корабле… Интересно, он тоже питается этой скудной, ужасно приготовленной пищей? Ей стало жаль давнего друга и нестерпимо захотелось увидеть его, посетовать на свою злую судьбу и увидеть улыбку, с которой он всегда глядел на нее. Так, как будто сам ее вид делал его невероятно счастливым… Она дернула головой, отгоняя видение, и через силу поднялась на ноги. Все тело ломило от сна на твердом полу, а в голове словно туманы с пустоши разлились…

— Где взять воды? — спросила она.

— Так в трюме, ясное дело, — ответил старик. — Там бочки с пресной водой! — И почти пригрозил: — Смотри, ни капельки не пролей, иначе капитан с тебя шкуру сдерет. Вода в море, как бы странно то ни звучало, ценнее золота, мальчик!

Кэтрин не знала, как добраться до трюма на этом именно корабле, но полагала, все они скроены по одному образцу, а потому несмело пошагала с ведром в примерно предполагаемом направлении. Несмотря на явное нежелание покидать пусть и мрачный, но относительно безопасный камбуз, Кэтрин, все-таки выбравшись на солнечный свет, замерла с замирающим сердцем.

Море, качавшее «Конвент», словно мать родное дитя, казалось безбрежным, могучим и даже живым. Оно дышало своей невидимой грудью, то вскидывая корабль на выдохе, то опуская на вдохе, и волны, с шумом рассекаемые бушпритом, тянулись двумя бороздами вдоль обоих бортов корабля. Паруса чуть-чуть колыхались, жалобно скрипел такелаж…

— Эй, парень, уснул, что ли? — окрикнул ее кто-то с бака. — Или «чертов кок» успел тебя доконать своей болтовней? Совсем черепушка того…

Кэтрин не стала дожидаться окончания монолога и, подорвавшись прочь, побежала прямиком к трапу, где едва лоб в лоб не столкнулась с Ренсомом, молоденьким юнгой, выбегавшим наружу.

— Эй, осторожней! — прикрикнул он на нее, подражая манере других моряков. — Тебя стакселем приложило иль как, куда так несешься?

Мальчишка был младше нее, совсем безусый юнец с голубыми глазами.

— Мне бы в трюм за водой… — сказала она.

И тот, явно довольный, что знает больше нее, великовозрастного балбеса, как он, верно, думал, милостиво кивнул:

— Вниз по лестнице и направо. Там еще одна лестница… В общем, найдешь, чай не дурак.

— Благодарю, — вырвалось у Кэт против воли.

И мальчонка залыбился:

— «Благодарю», — передразнил он. — Никогда таких слов не слыхал. Чудной ты, впрочем, как и сам «чертов кок». Вы с ним точно сработаетесь! — И он побежал дальше с таким же ведром, как у нее, только полным воды.

Вскоре Кэтрин узнала, что не только слова благодарности, но и обычное человеческое обращение были также чужды голубоглазому юнге, как чужд был для Кэтрин весь этот мир, в котором она оказалась, сам по себе.

Сразу после полудня, как раз пробило первую склянку, она, чтобы только занять беспокойные руки, взялась наводить порядок на камбузе — работа отвлекала от тягостных мыслей — и вдруг услыхала дикие крики. Казалось, резали поросенка, так сильно визжал человек… Его тонкий, перепуганный голос заставил Кэтрин замереть с тряпкой в руке.

— Что происходит? — спросила она. — С кем-то беда?

Мэттью Такер, привычно дремлющий у очага, открыл глаза и прислушался.

— Это Ренсом, — произнес как ни в чем ни бывало, — капитанская собачонка. Видно, снова попал ему под горячую руку! — И многозначительно глянул на Кэт: мол, вот, я ведь тебе говорил.

Она вся напряглась, не в силах спокойно сносить происходящее.

— Что же, никто не заступится за него? — в сердцах осведомилась она.

Старик усмехнулся, разве что пальцем не покрутил у виска, изображая ее полную глупость.

— И пойти

супротив капитана? Ты в своем уме, глупый мальчишка? — И приказал никак для острастки: — Ты работай-работай, делай вид, что это море шумит.

Но шумело не море, это у Кэтрин в ушах шумело от горячего тока крови, вызванного подобной несправедливостью. Ей так и хотелось кинуться к капитанской каюте и заступиться за мальчика… Вместо этого она сжала зубы и продолжила драить столы с удвоенной силой.

Крики вскоре совсем прекратились, но, выглянув на шкафут, она увидала двух матросов с Ренсомом на руках.

— Что с ним? — спросила она, бросившись к ним и напрочь забыв об осторожности.

Лицо у мальчика было белым, застывшим как маска. Руки висели плетьми… Живым он не выглядел, да таким, пожалуй, и не являлся.

— Прибил он мальчишку, — глухо ответил один из мужчин, широкоплечий Оуэн Данси. — К тому все и шло. Бедный Ренсом!

У Кэтрин сердце сбилось с привычного такта: сначала замерло, а потом понеслось скорым аллюром. Она задохнулась от ужаса…

— Что делать с мальцом? — спросил кто-то из моряков.

— В море его и — дело с концом, — ответил Терри Бонс равнодушно. — Нам ни к чему, чтобы кто-то узнал о таком. Скажем в порту, что мальчишка свалился за борт, справляя нужду!

И к ужасу Кэтрин мужчины лишь закивали, соглашаясь со словами товарища. Они даже не стали утруждаться никаким хотя бы подобием похоронного ритуала: просто бросили мальчика за борт и побрели по своим делам.

Кэтрин долго стояла у борта, глядя в воду и как будто пытаясь рассмотреть в ней умершего мальчика — было страшно от мысли о том, что и ее однажды бросят за борт, словно какой-то ненужный предмет. И не останется от нее ничего, кроме памяти, да и та имеет свойства тускнеть, превращаясь в итоге в ничто.

— Они бросили его за борт, — сказала она, возвратившись на камбуз к Мэттью Такеру.

— Грубые люди. Такими их сделало море… Оно меняет людей, знаешь ли, мальчик, — отозвался он, скрипнув суставами ноги. — Не суди слишком строго. У каждого их этих бродяг своя собственная история. Чаще всего непростая… — Он подкинул полено в огонь. — Простое вообще редко случается: вся наша жизнь сплошная головоломка.

И так он это сказал, что Кэтрин с интересом глянула на старика:

— А у тебя какая история, Мэттью Такер? — спросила она. — Как давно ты на «Конвенте»?

Тот задумался на мгновение, явно подсчитывая в уме.

— Лет эдак семь или восемь, уже и не вспомнить. Здесь, в море, время как будто стирается, движется по-другому…

— И все это время ты провел в этом камбузе?! — ужаснулась его собеседница.

Старик хмыкнул.

— Есть места и похуже: Ньюгейт, к примеру, вот где клоака, мой мальчик, вот где истинный ад.

— Ты был в Ньюгейте? За что?

— За воровство. Стянул пару центов у богатого прощелыги в Сити…

— Расскажи, — попросила Кэтрин с явной заинтересованностью, но старик поджал губы.

— Работай иди, — велел он, — нечего прохлаждаться.

И девушка, как бы сильно ей не хотелось послушать историю «чертова кока», поплелась надраивать стол и кастрюли, а старик снова погрузился в свою привычную полудрему, перемежавшуюся тихими стонами и скрипом его с трудом гнущихся ног.