37 глава

Оглушённые только что прочитанным в дневнике, присутствующие в гостиной Уиллоу-холл мрачно молчали, не в силах озвучить свое открытие вслух. Неужели Огастес Стаффорд, в сердцах подняв руку на сына, лишил его жизни? Значит, вот какую страшную тайну хранили его сыновья…

Андервуд произнес:

— Не верю. — И отбросил дневник, словно мертвую жабу. — Это звучит как горячечный бред. Слишком… — он запнулся, пытаясь подобрать верное слово, и Джексон ему подсказал:

— … Просто? Невероятно? Логично?

— Неправдоподобно, — нашел Андервуд верное слово. И продолжил так рьяно, словно желал оправдать преступление Стаффорда: — Подумайте сами, здесь ни слова не говорится о найденном слугою кольце у трупа Редьярда Стаффорда. Неужели убийца, оброни его только, ни словом не обмолвился бы об этом?

— Возможно, об этом сказано дальше? — предположила Кэтрин и открыла дневник.

Но запись, следующая за признанием Стаффорда-старшего, была явно сделана много позже и более твердой рукой, к тому же являлась последней (казалось, тот, кому принадлежала тетрадь, утратил желание вести записи дальше).

Девушка прочитала:

— «Теперь, по прошествии лет, я понимаю, что проявил малодушие, не признавшись в совершенном поступке и переложив вину за него на невиновного человека, но в тот день, оглушенный случившимся, с мятущимся сердцем, в страхе и ужаса, я видел для себя единственный выход отвести от семьи страшный позор: обвинить в моем преступлении Джервиса Андервуда, близкого друга моего сына, с которым у них в тот самый день случилась размолвка. Мысль пришла совершенно внезапно и, как и все спонтанно принятые решения, оказалась практически роковой для несчастного юноши и меня. С тех пор как мне сообщили, что нашли Редьярда мертвым, я не знал ни минуты покоя: муки совести иссушали меня, подтачивали здоровье, лишали покоя. Самое страшное, что никто даже на миг не заподозрил меня… Представить, что я, отец Редьярда, собственными руками… В свое оправдание скажу лишь одно: это был момент страшного помутнения разума, амок, если хотите, я едва ли осознавал, что случилось. Мой бедный мальчик, его восковое лицо до сих пор стоит перед моими глазами! Каждый миг каждого дня наполнен для меня адом и скорбью… Никто: ни Коринна, ни дети — не ведают о моем преступлении, но скрывать его долее равносильно самоубийству, к тому же я, Огастес Стаффорд, всю жизнь ратующий за справедливость и сам же преступивший свой принцип, более не желаю молчать.

Едва я умру, а случится это, мне видится, скоро, этот дневник будет передан комиссару полиции. Мои мальчики сделают это, я умолял их об этом — они не посмеют ослушаться. И тогда справедливость в конечном итоге восторжествует!»

— Так вот о чем говорили братья Стаффорды между собой, обсуждая, что отец их был не в себе, прося их совершить какой поступок., — сказал Эден, припомнив подслушанный под столом разговор. — Он хотел, чтобы они обнародовали дневник, но они, конечно, не сделали это, предпочти скрывать тайну и дальше.

— Представляю, насколько им было непросто услышать такое признание от отца, — вставила Эвелин Джексон. — Они всю жизнь считали убийцей Джервиса Андервуда, а тут узнали, что собственный их отец…

На этом месте Андервуд повторил:

— И все-таки я не верю, что это конец. Слишком много в этой истории неувязок: с кольцом, с таинственным появлением дневника в этом доме…

— Возможно, не таким и таинственным, — произнесла Кэтрин. — У меня есть догадка, но… Мама, — обратилась она к миссис Аддингтон, — Артур сейчас в Раглане?

— В Раглане? — казалось, женщина по-настоящему удивилась такому вопросу. — Нет, он привез меня в Уиллоу-холл и сейчас дожидается где-то в доме.

— Так он здесь? — Кэтрин ощутила восторг, который списала на совершенно другие причины. — Эвелин, попросите слугу пригласить его к нам. Полагаю, именно с помощью Артура вопрос с появлением дневника может быть разрешен…

Распоряжение было отдано, и когда молодой человек вошел в комнату, Кэтрин, недолго думая, обратилась к нему:

— Артур, скажи, хорошо ли ты рассмотрел того человека, что подвез нас в своем экипаже от руин аббатства в Уиллоу-холл?

Артур, казалось, ждал чего-то другого, так как выдохнул и, на секунду задумавшись, произнес:

— Это был уже немолодой джентльмен с седыми висками. И так как было темно, рассмотреть что-то большее было непросто…

— Эвелин, тот мужчина, с которым вы говорили о потерянной книге…

— Да-да, — отозвалась та в явной задумчивости, — он тоже был сед и немолод. Полагаешь, это мог быть один и тот же человек?

Кэтрин кивнула.

— Подумайте сами, дневник явно пролежал за диванной подушкой с тех самых пор, как Артур принес меня в этот дом. До этого нас подвез незнакомец, который два дня спустя приходит с расспросами о потерянной книге…

И Артур, угадав ее мысль, произнес:

— Возможно, виной тому моя невольная невнимательность. — Шесть пар глаз уставились на него. — Когда я подхватывал Кэтрин с сидения экипажа, мне показалось в какой-то момент, что под руку попался посторонний предмет, но я был настолько озабочен ее состоянием…

— … Что не обратил на это внимание, — заключила за него девушка с сияющей улыбкой фокусника, разоблачившего удивительный фокус. — Итак, я права: дневник был в руках нашего незнакомца и попал к нам совершенно случайно.

— Но кто он такой? — удивилась Эвелин Джексон. — По сути, признание в дневнике исключает присутствие третьей заинтересованной стороны.

Андервуд произнес:

— А посему мы возвращаемся к тому, с чего начали: здесь далеко не вся правда, как бы нам того ни хотелось. — И он пристукнул костяшками пальцев по книжище в красной обложке.

— И что же вы предлагаете? — спросил Джексон.

— Предлагаю сделать то же, что мы и планировали до обнаружения дневника: переговорить с обеими Таггертами. Но в первую очередь с сыном… Узнать все, что получится, о кольце, и, возможно, тем самым выяснить имя нашего незнакомца.

Эден с Джексоном согласно кивнули, готовые отправляться в ту же минуту, Кэтрин, намеревавшаяся не отставать от них ни на минуту, тоже поднялась с дивана, но мать удержала ее.

— Кэтрин, нам нужно поговорить по важному делу. Останься, пожалуйста, для разговора!

— Но, мама, я должна ехать…

— Уверена, брат и остальные мужчины справятся без тебя. К тому же не забывай, ты мне обязана!

— Мама… — в сердцах выдохнула ее неугомонная дочь, провожая глазами мужчин, выходящих из комнаты. И плюхнулась на диван в расстроенных чувствах…

Эвелин вышла последней, увлекая за собой Артура, и понятливо улыбнулась, прикрыв за собой тяжелую дверь.

Мать и дочь, оставшись наедине, какое-то время молчали: одна явно обидевшись на весь свет, другая — собираясь с мыслями для разговора, который, как она знала уже наперед, не будет простым.

— Кэтрин, милая, нам еще не пришлось серьезно поговорить о том, что случилось… о твоем бегстве из пансиона.

— О моем похищении, — поправила ее дочь.

— Но сначала ты все же сбежала на сельский праздник, переодевшись мальчишкой.

Кэтрин знала, что не права, но все-таки засопела обиженным ежиком.

И вставила свое слово:

— Вы с папой знали, что я терпеть не могу пансионы, что я буду несчастна, запертая в стенах, словно узница. Словно… словно…

— … Птица в клетке, — подсказала ей мать. — Ты права, мы это знали. Но пойми и нас, милая, мы волновались и все так же волнуемся за тебя: твой авантюрный характер способен довести до беды. И уже сделал это: подумать только, тебя увезли на корабль… сделали юнгой, — мать сглотнула вставший в горле комок. — Что, если бы эти грубые люди узнали, кем ты являешься раньше? Что, если бы Артур… не спас тебя из воды? Ты хоть понимаешь, насколько нам с папой непросто даже думать об этом? Он едва ли спит все это время… Он бродит ночами, и я знаю, что он думает о тебе, твоем будущем, Кэтрин. Он любит тебя… мы любим тебя и желаем самого лучшего.

Кэтрин ощутила, как увлажнились глаза и отвернулась, чтобы не показать этого. Проявлять слабость казалось стыдным…

А мать продолжала:

— Рано или поздно, как бы миссис Чемберс ни старалась, история с побегом из пансиона просочится наружу, и тогда твоя репутация пострадает. Поверь мне, я знаю, как болезненно это бывает… — Миссис Аддингтон стиснула руку дочери. — Люди глядят с осуждением, думают о тебе скверные вещи и переходят на другую сторону улицы, стоит им заметить тебя…

— Мне безразлично, что творится в их головах.

— Зато нам с папой не безразлично. К тому же, подумай об Эдене и сестре, что ждет их после такого скандала?

У Кэтрин стиснуло грудь: ну вот всегда они так, давят на самое больное. Любой скандал не казался Кэтрин страшнее стен пансиона, но Эден и Энни… за них она волновалась сильнее, чем за себя.

— Что вы хотите, чтобы я сделала? — спросила она, едва протолкнув комок в горле, мешавший это сказать.

И мать, давно готовившая ответ, ответила в ту же секунду:

— Выйти замуж, родная. Мы с твоим папой считаем, что это будет наилучшим решением! К тому же, — добавила она тише, — есть неплохой кандидат, готовый взять тебя в жены…

— Выйти замуж… — простенала девушка так, словно ей предлагали пройтись босыми ногами по раскаленным до бела углям. Она вцепилась в оборку корсажа, словно лишившись разом и сил, и воздуха… — Но это самое худшее из всего, что могло бы случиться.

Миссис Аддингтон вскинула бровь в скептическом жесте.

— Уверена, драить кастрюли на камбузе в окружении грубых мужчин было намного хуже, чем вступить в брак с достойным мужчиной.

— С достойным?! — Кэтрин, не удержавшись, вскочила на ноги. — Вряд ли хотя бы один джентльмен из нашего окружения способен считаться достойным.

— Ты слишком предвзята к ним, милая. Хоть один, да достоин, я в этом уверена. — И вкрадчиво осведомилась: — Не хочешь спросить, кого мы с отцом считаем достойным тебя?

Кэтрин явно этого не хотела, так как хорошего не ждала, но все-таки проскрипела зубами:

— И кто же этот… несчастный?

— Артур Флинн, — ответила мать, и Кэтрин подумала, что ослышалась.