Глава 17

Над "плохим" лучом мы кружили, наверное, минут двадцать, силясь понять, правильно ли угадали, но при этом стараясь не приближаться ближе, чем на десяток метров. Потому что каждый раз, едва Лин нарушал невидимую границу, меня начинало снова мутить и пытаться сбросить с его спины, руки становились ватными, пальцы сами собой разжимались, в голове начинали грохотать церковные колокола, а во рту поселялся мерзкий привкус крови. Хотя, возможно, это я просто прикусила губу.

"Ничего не вижу, — виновато признался шейри, когда я в третий раз попыталась объяснить ему, в чем дело. — Честное слово, совсем ничего".

"Мы тоже, — дружно вздохнули Тени изнутри. — Однако это ни о чем не говорит — "луч" может быть хорошо спрятан. Не зря же его столько лет не могут найти даже маги".

"Но я-то как-то чувствую", — возразила я.

"Да. Но ты — Ишта".

"Ну и что? Что, теперь все мои странности объяснять тем, что я Ишта?"

"Нет. Просто ты действительно Ишта. И ты должна различать, где тебя принимают, а где не слишком-то любят".

Вспомнив недавние ощущения, я передернула плечами.

"Судя по всему, тут меня не просто не любят, а всерьез ненавидят".

"Так и должно быть: для ЭТОГО Харона ты — чужая. Для того, который тебя вспомнил и узнал — своя".

"А для гарпий еще и добыча", — обеспокоенно добавил шейри, и я тут же встрепенулась.

— Вот твари! — невольно вырвалось у меня вслух при виде отделившихся от деревьев и двинувшихся в нашу сторону многочисленных точек. — Увидели. Зря только спускались. И их до отвращения много.

"Это точно. Штук двадцать, не меньше. Что делать будем? — деловито осведомился Лин, пристально разглядывая разом заволновавшийся Харон, с которого в небо сорвалось еще несколько десятков далеких точек. — Через три минки первые будут здесь. А еще через пять подтянутся остальные. Всех я не поймаю — они слишком маневренные. Хоть одна да вцепится в крыло".

Я лихорадочно огляделась, пытаясь сообразить и посчитать, сколько нам осталось безмятежно бороздить небеса, потом покосилась вниз, где на расстоянии в полкилометра был спрятан источник проклятого луча. Затем — на мрачные черные тучи, кажется, сгустившиеся над нашими головами еще больше, чем раньше. Вспомнила об оборотнях, оставшихся наедине с громадными, крайне раздраженными котами и голодными Тварями. Наконец, сжала кулаки и велела:

"Вниз, Лин. Складывай крылья и падай. Так мы их хотя бы обгоним и будем у земли первыми".

"Ты удержишься?" — все тем же, необычно деловым тоном уточнил Лин, одновременно разворачиваясь и подтягивая свои роскошные крылья.

"Зубами вцеплюсь", — мрачно пообещала я, и мы в ту же секунду камнем рухнули вниз.

Летели мы, наверное, секунд двадцать. Ну, от силы полминуты, потому что разогнавшийся и увлекаемый силой тяжести увесистый демон разом прихватил такое ускорение, что меня едва не сдуло с него к такой-то матери. Хорошо, на спине вовремя отросло с десяток лишних щупалец, притянуло ближе, спеленало, как младенца, по рукам и ногам, не дав ни качнуться в сторону, ни оторваться от нее, ни даже как следует вдохнуть. Озаботившийся моей безопасностью демон стиснул меня так, что я даже вскрикнуть не могла, завидев стремительно приближающуюся стену зеленых крон. Только глаза широко распахнула и судорожно сглотнула, пытаясь не думать о том, во что превращусь, если он не успеет вовремя расправить крылья и спланировать.

Сзади раздались первые негодующие крики.

"Быстро, — тревожно сказал шейри, все набирая и набирая скорость. — Очень быстро. Я не ожидал. Наверное, нам в тот раз попались старые гарпии".

"Или больные, — наконец, бледно улыбнулась я, как можно теснее прижимаясь к конской шее и стараясь не уделять внимание крамольной мысли, что как раз в этот момент несколько десятков гарпий получают невыразимое удовольствие, лицезрея наши с Лином пятые точки, устремленные строго в зенит. — Нам с тобой, как всегда, поразительно везет. Надеюсь, они не станут повторять наш подвиг?"

"Кто знает? Может, дураки и там найдутся?"

"Да ты, никак, шутником стал? — удивилась я, чувствуя, как встречный ветер выворачивает наизнанку веки. — Мы сейчас грохнемся, а у тебя остроты на языке".

"Ну, не мат же".

Я открыла рот, чтобы возмутиться, но туда немедленно залетела конская грива, и я закашлялась. А потом решила, что как только встану на ноги (надеюсь, я на них все-таки встану, а не распадусь на отдельные атомы), непременно выясню, почему уже во второй раз в минуту опасности мой нерешительный демон становится таким хладнокровным и поразительно рассудительным. Прямо как я, когда вижу кидающегося на меня кахгара. Хотя, может, не зря говорят, что все питомцы похожи на своих хозяев. Может, и Лин меняется вместе со мной?

Увидев ужасающе приблизившуюся стену деревьев, которые с высоты показались сплошным асфальтовым катком, я против воли зажмурилась.

"Боже… Лин, надеюсь, ты знаешь, что делаешь".

"Ты знаешь".

"Я?!!"

"Ну да, — без тени сомнений выдали мне. — Ты велела упасть — я упал".

"Твою мать!!! — завопила я, наконец-то, перепугавшись до полусмерти. — А сам подумать не мог!!! Мне надо было на земле оказаться побыстрее, от гарпий уйти, с толку их сбить, до Печати добраться!!! Но не расплескать свои мозги на километр в длину!!! Тормози!!! Дурья твоя башка!! Тормози, чтоб тебя кахгар закусал!! Крылья раскрывай, демон недоделанный!! Разобьемся же!!"

Лин, повернув на дикой скорости голову, вдруг издал неуместный смешок.

"Так вот чего ты боишься, Гайдэ".

"А-А-А!!"

"Ты всего лишь боишься упасть, — совершенно спокойно сообщил мне этот долбанный философ. — Причем, боишься упасть не по своей воле. Боишься, что это случится по чьей-то еще воле. Не по твоей. Однако ты не боишься смерти. Совсем. Ты не боишься боли. А боишься, что у тебя не останется выбора. Боишься, что однажды не сможешь сама решить: жить тебе или умереть. И того, что в один прекрасный день кто-то сделает этот выбор за тебя. Поэтому и рискуешь напрасно. Поэтому и живешь одним днем. Поэтому и билась в своем мире, как мотылек в стакане — там, у себя, ты просто не могла ничего выбирать".

"Лин… сволочь… — я чуть не задохнулась от злости. — Ты… мерзавец… козел безрогий… демон-недоучка… если ты еще раз… так со мной… поступишь…"

"Не бойся, Гайдэ, — как-то удивительно нежно отозвался он. — Теперь я тебя, наконец, понял. Прости, что так поздно. И прости, что так ненадолго".

"Что?!"

Демон на огромной скорости вдруг полностью свернул широкие крылья, закрыв меня, как гусеницу в коконе, со свистом и страшным треском проломил густые кроны, сдавленно зашипев, когда острые обломки прочертили глубокие полосы на его боках. Потом резко свернул, заставив меня клацнуть зубами. Его тряхнуло. С огромной силой дернуло. В тот же миг я в ужасе почувствовала, как держащие меня путы внезапно ослабли. А потом его крылья снова развернулись, выпустили меня наружу, громко хлопнули, с натужным гудением расправляясь и снова пытаясь поймать ветер. А потом меня швырнуло вниз, наподдав напоследок в спину чем-то увесистым и очень крепким.

Я, не сдержав крика, пролетела в гуще веток и сорванных листьев несколько метров, с трудом вспомнила, как надо группироваться, с новым стоном ударилась, кубарем покатилась по твердому, стараясь закрыть лицо и уязвимые глаза. Затем ощутила, как что-то неприятно хрустнуло в левой руке, снова взвыла, не стесняясь посторонних, а потом, оглушенная и раздавленная во всех смыслах слова, со всего маху налетела на какой-то камень. И вот уж когда испытала всю полноту ощущений, которые испытывает ястреб, всей грудью напарываясь на скалу.

Господи… как же больно!! И вдохнуть, как назло, нельзя.

"Разбей ее, Хозяйка, — донесся до меня быстро удаляющийся голос. — Я дам тебе время… отвлеку… на себя… а ты спеши… у тебя есть всего несколько минок, пока Стражи не опомнились… так что поспеши…"

На какое-то время у меня потемнело в глазах, а в ушах зазвенело так отчаянно, что я даже решила, что все это просто почудилось. Но потом неистовый звон начал постепенно стихать, боль в груди тоже успокоилась, но зато вместо нее пришел дикий холод, как будто я к морозильной камере прижалась. А потом где-то высоко над головой раздался истошный многоголосый вопль и яростный рев, перемежаемый пронзительным визгом и звуками рвущейся под острыми зубами плоти.

Я со стоном отлепилась от ледяной глыбы, стоившей мне пары ребер и, кажется, левого запястья.

— Твою маму…

С огромным трудом отползла, сипло постанывая и стараясь не опираться на сломанную руку. Слизнула кровь с разбитой губы. Почувствовала, как вздувается на щеке огромный синяк. Осторожно пошевелила ногами, а потом облегченно вздохнула: целые. Прав Лин (убью, как только поймаю!!), совершенно прав: я не боюсь боли. И смерть мне тоже не страшна. Но только когда я сама решаю, что приму ее на свой страх и риск. Не страшно спрыгнуть с края крыши. Не страшно шагнуть под колеса мчащегося навстречу автомобиля. Не страшно прогуляться по бортику высокой дамбы — страшно, когда тебя оттуда сталкивают. И когда ты уже ничего, никогда, ни за что не сумеешь изменить. Потому что дальше твоя жизнь уже катится безо всякого твоего участия. Помимо твоего желания или, наоборот, нежелания. И столько, сколько уж тебе повезет.

А я всегда ненавидела слепое везение. Мне всегда казалось несправедливым, что кому-то с легкой руки достаются огромные выигрыши, а кто-то должен всю жизнь горбатиться, чтобы оплатить нищую комнату в коммуналке.

Мне в этом плане никогда не везло. Я всегда добивалась всего сама. Упрямо, настойчиво, но добивалась. И хотела, если уж честно, именно добиваться. Не получать готовенькое, не выпрашивать милостыню у господина Случая, а поступать так, как хочу и как решила. Без него. Без родителей. Без многочисленных советчиков и всяких так доброхотов. Мне даже здесь то вроде повезет с одним, то тут же приходится за это расплачиваться. То вроде выжила при прыжке с крыши, но сразу наткнулась на каких-то Тварей в потустороннем мире. Потом выжила и там, нагло забрав у одной из них оказавшийся полезным клык (как плату за мои истрепанные нервы), но тут же вляпалась в историю с уродом-эаром. Как-то уцелела после его странного, нарушенного мной же обряда, но зато заимела себе сомнительное украшение на руке. И долг, заодно, с которым целых две недели разбрехивалась. И так во всем: сперва урок, потом — плата. Сначала задание, потом — какой-нибудь бонус. Мне ничто и никогда не доставалось просто так. Ни в своем мире, ни, тем более, в этом. Действительно, как игра какая-то. Обычная, реалистичная до жути, но весьма запутанная игра, в которой я упрямо пытаюсь диктовать свои правила.

— О-о-х, — слегка придя в себя, я, наконец, села и удивленно посмотрела на молчаливо стоящих ко мне спиной Теней, которые неотрывно смотрели куда-то в темноту и терпеливо ждали, пока я соизволю очнуться.

Я быстро огляделась, стараясь не слишком напрягать свою несчастную, только чудом несвернутую шею (ну, Лин…!). Как выяснилось, несносный демон выбросил меня на полной скорости, как десантуру из вертолета, посреди небольшой опушки, в центре которой лежал вдавленный в землю большой, покрытый мхом валун. Старый такой, наполовину ушедший в дерн, но все равно высокий — примерно по грудь мне будет, если встать и подойти ближе. Кажется, это об него я так славно приложилась. Вокруг — ни души, кроме меня и напряженных до предела братьев. Одни деревья, стоящие буквально впритык друг к дружке, несколько драных кустов, огромная куча сорванных веток, припорошенных еще не успевшими до конца опасть зелеными листьями. А еще — огромная дыра сверху, сквозь которую, как бешеные, мечутся неясные тени и откуда доносятся звуки нешуточной схватки.

— Лин! — тихо ахнула я, поняв, что шейри, скинув меня со спины, снова вернулся в небо, чтобы задержать гарпий и дать мне немного времени. Потом стряхнула прилипший к маске листок (шлем потеряла, видимо, пока падала), ойкнула, распоров себе этим листиком и перчатку, и палец под ней. С отвращением отбросила эту гадость, а потом вспомнила, как демон закрывал меня собственными крыльями, и со стыдом поднялась, тревожно высматривая в ночном небе его крылатую тень. — Лин…

— Печать, Гайдэ, — невероятно напряженным голосом напомнил Ас, не оборачиваясь. — Скорее. Сейчас они будут здесь.

— Какая Печать? Где? — мой взгляд сам собой наткнулся на валун, и левая ладонь тут же похолодела. — Так вот она какая… с-с-сук-а-а…

— Быстрее, Гайдэ!

Как услышав его, за дальними деревьями что-то нехорошо затрещало.

Я сжала зубы, подхватила повисшую плетью руку и поковыляла к вросшему в землю камню, одновременно подключая второе зрение и пытаясь понять, как с ним управиться. Простым мечом — фига, не выйдет: у меня нет адарона, чтобы с толком разрешить эту трудную задачу. И нет кузнечного молота, чтобы откалывать от проклятого валуна по кусочкам. Нет даже подъемного крана, чтобы вытащить и грохнуть о какую-нибудь скалу побольше. И даже магии у меня нет: власть Ишты — совсем не магия. И здесь, в центре полного нежити леса, она мне никак не поможет.

Подойдя к камню на расстояние в десять шагов, я вдруг ощутила, как внутренности снова закручиваются в тугой узел, и нерешительно остановилась. Потом сцепила зубы и сделала еще шаг, пытаясь не обращать на внезапно вспыхнувшую боль в сломанной руке и резко обжегший ее холод от Знака.

Не мое это… не мое… мертвое, а не живое…

Сглотнув подкативший к горлу комок, я шагнула еще.

И тут же живот прорезала острая боль. Меня согнуло, словно от приступа аппендицита, все-таки вывернуло наизнанку, потому что тошнота стала по-настоящему невыносимой. В глазах все поплыло, как в воздухе недавно, но я выдержала. И, шатаясь от внезапно обрушившейся на плечи тяжести, сделала еще один, неимоверно трудный шаг.

Треск за деревьями стал громче, а потом к нему присоединилось низкое, бархатистое рычание, полное угрозы и мрачного обещания: мол, только тронь…

Я, как сквозь мутное стекло, увидела вышедшего из леса крупного кахгара… потом еще одного, подоспевшего с другой стороны… затем третьего, четвертого, за которыми на опушку выползла огромная, чуть ли не с вагон толщиной змеища… слабо улыбнулась и, коротко выдохнув, шагнула снова.

Но не выдержала резко возросшей тяжести и упала на одно колено.

Как в страшном сне, я видела, как вышедшие Твари одновременно кинулись на меня с разных сторон. Огромные. Страшные. Я с ними и поодиночке-то не больно управлялась, а тут — сразу столько. И все — на меня одну.

Какая честь…

Сквозь выступившие слезы, я отрешенно смотрела, как наперерез нежити кинулась моя верная четверка. Как замелькали их призрачные мечи, щедро забрызгивая землю черной кровью, как заработали сильные руки, как завертелись их, не знающие устали тела в смертельном танце на границе вечной темноты… потом снова вздохнула, чувствуя безумную слабость. С трудом оперлась на землю второй рукой и, застонав от пронзившей тело новой боли, все-таки встала.

Еще один шаг.

Я опять упала, уже не сдерживая сдавленного крика и почти ничего не видя от застившей глаза мутной пелены. Откуда-то издалека доносилось бешеное рычание, звуки рвущихся пополам столетних стволов, свист рассекаемого воздуха, тихое пение неживой стали. И точно такое же тихое, приглушенное ворчание, как будто в теплой берлоге сонного медведя, которого посмели потревожить во время зимней спячки. Причем, звук этот был до того низким, гудящим, так резко пронизывал уставшее тело, что я снова застонала, но упрямо поднялась и, почти не дыша, шагнула снова.

Камень уже близко. Кажется, всего один прыжок, и можно коснуться его рукой. Но мне не хочется его касаться. Совсем, совсем не хочется. Этот камень пьет из меня силы. Он лишает меня самой жизни. Он жадно высасывает ее, как дорвавшееся до своей жертвы голодный вампир. Он отовсюду ее высасывает, ему все равно, кого убивать. Просто я… дура такая… оказалась слишком близко…

И снова — шаг.

Меня пошатнуло и в третий раз уронило на колени. Где-то совсем близко пролетела, едва не сорвав скальп, чья-то огромная лапа. Не кахгар — те поменьше… хартар, наверное. Тоже пришел на бесплатное угощение. А то еще и не один. Ну да, точно: кахгаров на мою душу уже не осталось — неплохо работают ребята. Вся поляна завалена трупами по колено. Обрубленные лапы, вырванные когти, разбитые в кровь губы, выбитые клыки… и кровь… повсюду черная кровь, остро пахнущая смертью и разложением.

А кусты снова шевелятся.

Видимо, не все Твари ушли в поход за моим драгоценным Знаком. Не все Стражи оставили свой пост — теперь на Теней наседают не только хартары… ох, ну и жуткие же Твари: больше кахгаров раза в два, еще более мерзко воняющие, лысые, как крысиные хвосты, с такими же отвратительными мордами… а тут еще и рирзы приползи, как старые каракатицы. Уродливые, голодные, почему-то покрытые слизью… ах да, это уже не рирзы, это — какие-то Старшие, лишь отдаленно на них похожие. Ядовитые, кажется, но сейчас мне все равно. Главное, еще раз подняться. Главное, забыть про лежащую на плечах могильную плиту. Главное, не обращать внимания на стоящий вокруг меня вой. И главное, подняться. Чтобы сделать еще шаг. И снова упасть — на этот раз ничком и больше не имея сил даже вдохнуть.

Больно… господи, как же больно, когда из тебя заживо вытягивают душу… а еще — холодно. Ужасно. Кажется, что лежишь на ледяной плите и не знаешь, как от нее закрыться. Ни плаща у меня с собой, ни одеяла. Даже маска, разрубленная острым когтем… достал-таки тот хартар… давно лежит на земле. Светлые волосы больше не вьются — отяжелели под брызжущей со всех сторон черной крови. Лица, наверное, тоже не видно — я ведь от нее даже увернуться не могу. А трава липкая. И тоже — мокрая до отвращения. Да еще воняет так, что…

Сглотнув соленые слезы, я поднялась на дрожащей руке, помогая себе другим локтем, чтобы не опираться на сломанное запястье, и чуть подтянулась вперед.

Шаг.

Почти дошла.

Но больно… мне снова больно. И плита сверху уже не давит — буквально вминает в землю, заставляя ее забиваться в ноздри, заставляя дышать этой вонью. От нее просто свет меркнет в глазах, а единственное, что остается неизменным — это холод. Лютый холод близкой смерти. И дикая тяжесть, от которой хрустят ребра, плющатся кости, давятся внутренности и едва не лопается голова.

Я с трудом протянула руку, дотронувшись до истощающего холод камня, и, царапая его ногтями, подтянулась еще.

Ну же.

Еще немного.

Совсем чуть-чуть!

— Гайдэ!! — как сквозь плотный слой ваты, донеслось до меня хриплое. — Гайдэ, не спи!! Нельзя!! Печать забирает твои силы!! Борись!! Иначе она тебя убьет!!

— Я знаю, — шепнула я непослушными губами, подтянувшись еще на миллиметр. Потом с трудом дотащила свинцовые ноги и, отдышавшись, посмотрела назад.

Боже. Лучше бы мне не смотреть: из леса на моих побледневших и явно растративших кучу сил Теней накатывалось уже что-то такое, чему у меня просто не было определения. Видела только, что огромное. Чувствовала, что давно мертвое. Ощущала, что злое и голодное, но что… наверное, в человеческом языке ЭТОМУ нет обозначения. Не должно ТАКОЕ быть среди живых. И не место ЕМУ в этом светлом мире.

— Нет, — прошептала я неслышно, устало поднимая руки и цепляясь за выемки на ледяном камне. — Не место…

Не знаю, сколько времени я поднималась под целым дождем из черных брызг и под неистовый рев неизвестных мне Тварей. Даже не помню, как именно это делала — кажется, я несколько раз теряла сознание, а может, даже и падала. Не могу ничего сказать. В памяти остались лишь редкие обрывки, наполненные болью, кровью, слабым стуком собственного замирающего сердца. И яростным криком падающих с небес, изуродованных до неузнаваемости гарпий, говорящих о том, что мой преданный демон по-прежнему жив. По-прежнему сражается где-то там. И по-прежнему из последних сил борется за меня.

Так, как должна бороться за него я.

Всхлипнув от дикого усилия, я все-таки приподнялась еще на чуть-чуть и буквально рухнула на край валуна, повиснув на нем, как мокрая тряпка. Царапнув ногтями мертвенно черную поверхность, попыталась залезть выше, но не смогла — ноги не держали. Я их уже даже не чувствовала — видимо, отнялись, но это, может, и к лучшему, иначе я бы точно взобралась целиком, а потом распласталась бы по леденящей кровь поверхности, как добровольная жертва на языческом алтаре.

Но не вышло. Не получилось. Я залезла на него только наполовину и, будучи не в силах даже шелохнуться, заворожено уставилась на пляшущий перед самым носом, тонкий, чуть больше человеческого волоса стержень. Тот самый, серый, как туманная мгла, и такое же невыразительный, как топкая трясина.

Однако что странно — чем дольше я на него смотрела, силясь разобрать тончайшие, туго переплетенные друг с другом волоски, скрученные и как будто вышедшие из-под веретена искусной мастерицы, тем больше они для меня становились. И тем отчетливее в них начинали просматриваться отдельные связки, пучки, целые канаты, которыми этот столб… нет, уже не столб, а целая колонна… держался на истощающем мертвый холод камне и которым упирался в самые небеса, связав их с мертвой землей какой-то противоестественной связью.

Я не могла даже пошевелиться, чтобы дотронуться или хотя бы сдвинуть его на волосок. Я ничего не могла, кроме того, чтобы просто лежать неподвижной колодой, тупо смотреть перед собой и постепенно начать различать в бешеном круговороте внезапно оживших нитей какое-то смутное движение. А потом и не движение вовсе — настоящий водоворот каких-то теней, смазанных силуэтов, белых, как снег, но давно уже мертвых лиц. Когда-то красивых, правильных, а сейчас — неестественно вытянутых, искаженных безумной мукой, невыразимым страданием, бесконечно умирающих, но никак не способных умереть.

Не люди… да, кажется, это не люди. И, кажется, давно уже не живые. Но и не мертвые тоже. Что-то среднее. Что-то промежуточное. Что-то застывшее в вечной пустоте, страдающее, но не способное отпустить этот жуткий стержень, намотавший их на себя, как траву на колесо. Они крутились и крутились передо мной, с каждым разом мелькая все быстрее. Крутились так быстро, что я никак не могла понять, кого же они мне напоминают. Но потом случайно взглянула на свою руку и все-таки вспомнила: эаров. Только у них такая белая, как посыпанная мукой, кожа. И только у них бывают такие огромные, блестящие, совсем нечеловеческие глаза.

Но как? И почему они тут оказались? Почему мне все время кажется, что они бесконечно мучаются, подвешенные тут между небом и землей?

Да это же души! — внезапно осенило меня, заставив приподняться на здоровом локте. — Чужие души, вырванные насильно и намертво привязанные к этому месту. Наверное, принесенные в жертву, замученные, притянутые к камню, как к алтарю, но никак не способные умереть. Не способные на покой. И обреченные вечно висеть в пустоте между двумя мирами, питая создателя этого чудовищного жертвенника своей неиссякаемой энергией — еще не смерти, но уже и не жизни. Наверное, самая лакомая пища для жадного до чужого горя некроманта.

Выходит, вот почему эары оставили, в конце концов, Фарлион? Из-за них? Из-за погибших братьев и сестер, которых некогда заставили (уговорили? обманули?!) лечь на этот огромный алтарь и подарить творившему ритуал магу безграничную власть над своим посмертием? Быть может, именно поэтому эары теперь не доверяют и ненавидят смертных? Возможно, вот она — причина их внезапного отторжения? И возможно, именно в этом следует искать корень всех зол? Ведь сотворил этот ужас именно человек. Смертный. Темный маг, от которого давным-давно отказался даже его собственный народ. Темный Жрец, посвятивший этот алтарь своему жестокому богу. И обезумевший паук, не уставший за столько веков пожинать эту кровавую жатву.

Боже…

Перед глазами, как живое, встало бледное, искаженное лицо Ли-Кхкеола. Некогда красивое, совершенное, но теперь перекошенное от боли и гнева.

Едва представив, сколько времени эти души томятся в плену, мне сделалось дурно. А когда я смогла различить там и женские лица, и даже крохотное личико бледнокожего малыша, внутри удушливой волной поднялась знакомая ярость. После чего мои зубы сами по себе клацнули, глаза загорелись, как у безумной ведьмы, рот наполнился соленым, а их горла вырвался сдавленный рык.

— Мертвым — мертвое, — прохрипела я, выплюнув на алтарь сгусток собственной крови из прокушенной насквозь губы. — Прах к праху… живым — живое… а душам — свободу…

Эриол, как почувствовал, сам собой скользнул в мою окровавленную ладонь.

— Отпусти их, — прошептала я, глядя на яростно сверкающее серебристо-голубое лезвие. — Отпусти… дай свободу… пусть Тени вернутся к Теням, пусть мертвые, наконец, упокоятся. Пусть живые останутся жить. И пусть они снова услышат, как шумят рощи родного Эйирэ… отпусти их… пожалуйста… мне больше некого попросить…

Я думала — не дотянусь, когда протягивала дрожащие от напряжения пальцы с зажатой в них изогнутой рукоятью. Думала — не справлюсь, свалюсь на последнем шаге, не выдержу. Однако Эриол не подвел. То ли почувствовал родные души, то ли меня услышал — не знаю. Однако точно знаю, что когда призывала его, он не дотягивался до нити на целую ладонь. Но когда у меня из глаз брызнули злые слезы, а из горла сам собой вырвался горестный всхлип, резко оборвавшийся из-за открывшегося кровотечения, клинок неожиданно потеплел, побагровел от пролившейся на него крови и… вытянулся ровно настолько, чтобы с хрустальным звоном пересечь эту проклятую проволоку!

От облегчения я улыбнулась и обессилено сползла вниз, уже зная, что вместе с появлением Эриола за моей спиной больше не осталось Теней. Зная, что теперь дорога Тварям была совершенно открыта, почти слыша громкий топот их уверенных лап. Но ничуть не переживая на этот счет. И снова — улыбаясь, потому что Лин точно прав: свою смерть я нашла и упрямо выбрала сама. Так что это уже не страшно. И совсем необидно — умирать на пороге взломанной Печати, видя, как дрожит от натуги внезапно расколовшийся пополам валун, слыша, как с тихим криком рвутся одна за другой многочисленные нити чужого заклятия, и с благодарностью сжимая удивительный клинок, который принес мне так много хороших воспоминаний.

До земли было совсем немного — всего полметра высоты и полсекунды тяжелого падения, после которого меня ждала только благословенная темнота. Но мне, как и всегда, снова повезло: за эти краткие мгновения я успела увидеть результаты своих усилий и поняла, что не зря старалась. Потому что вдруг почувствовала, как ушел из груди недавний холод. Ощутила, как меняется что-то внутри меня. Увидела снова мелькающие над разрушенным алтарем лица и поразилась тому, каким ослепительным светом теперь засияли их большие глаза.

За какие-то доли секунды каждое из этих лиц прошло перед моими глазами. Каждое обменялось со мной бесконечно долгим, невероятно выразительным взглядом. Каждое приблизилось и неуловимо коснулось моего лба невидимыми губами. И каждое, отдаляясь, послало мне легкую, благодарную, поразительно человечную улыбку.

Я запомнила их все, пока падала на залитую кровью землю. Запомнила каждую черточку, каждую складку, каждую крохотную линию. Я снова вспомнила погибшего Ли-Кхкеола, а потом неожиданно поняла — вот зачем он так рисковал и пробирался через половину Валлиона с таким сокровищем, как Эриол. Он искал ИХ — своих погибших и все еще страдающих братьев. Много времени искал. Звал. Как искали когда-то и звали их остальные. Эары невероятно тесно связаны внутри своего народа. Как крохотные части единого целого, они отлично чувствуют боль и радость друг друга, страх и сомнения, счастливые улыбки и горестное ожидание, радость и разочарование, рождение или смерть… и все они ЗНАЛИ, какая судьба постигла много веков назад пришедших в Долину эаров. Все они ЧУВСТВОВАЛИ, на какой ужас их обрек один единственный человек. Все они страдали, смутно ощущая отголоски чужой боли. И все, закрывая глаза, постоянно видели, как раз за разом под монотонный речитатив опускается на чужую грудь сверкающий жертвенный нож.

Так что все правильно. Все было правильно и логично. Все, до последнего слова и до самого низкого поступка.

В этот момент неожиданного прозрения я внезапно поняла все. А поняв, так же внезапно приняла и простила их ненависть. После того, что случилось, у эаров действительно было на нее право. И у них было право каждого из нас считать своим кровным врагом.

Так что не мне их судить. Наверное. И не мне выносить им за это приговор. Пусть идут с миром. И пусть их светлые души когда-нибудь снова обретут покой.

Я тихо вздохнула и, провождая глазами отлетающие души, слабо улыбнулась от мысли, что все-таки отдала им свой кровный долг. А потом опустила веки и рухнула в глубокую черную яму, уже не почувствовав, как у самой земли меня бережно подхватили чьи-то сильные руки.