4

Отставила бокал. Затушила сигарету.

— Ну, рискни. Что дать? Руку, чашку с кофе, кошелёк? — усмехнулся Уманский.

— Я гадаю по губам, — ответила она.

— Правда? — отставил он чашку. — И как же это?

— Просто. Наклонись, — она поманила его пальцем.

И когда он послушно наклонил к ней лицо, обвила его шею руками и поцеловала.

Совсем не так, когда отвечала на его поцелуи до этого. Не так, как целовала, когда их тела диктовали ритм и потребность слиться губами.

Если бы он знал, что почувствует, наверное, успел бы отодвинуться, уклониться от её пророческих губ, но вместо этого обхватил её затылок рукой и, не оставляя путей к отступлению, ответил на обжигающе-острый, воспалённо-лихорадящий, болезненно-голодный поцелуй, словно он был последним мужчиной на Земле.

Вкус её шампанского смешался со вкусом его кофе. Запах её духов — с колкостью его щетины. И её мягкие податливые губы вызвали не спазм внизу живота, а невыносимую тесноту в груди, когда, чувствуя, что ещё чуть-чуть и он поймёт о себе что-то неминуемое, Роман отстранился.

— Теперь я знаю о тебе всё, — улыбнулась она.

— Серьёзно? — ощущая, как сбилось дыханье и лишь бы не поднимать на неё глаза, посмотрел Уманский на свою руку с обручальным кольцом на безымянном пальце.

Запить бы это чем-нибудь покрепче, — подумал он. Залить. Затушить к чёртовой матери.

И забыть.

Муки совести, что раньше не особо его и беспокоили. Отвращение к самому себе.

Чувство какой-то неправильности и беспросветности его чёртовой жизни.

Жизни, в которой было всё, но не хватало чего-то главного.

Лёгкости, — усмехнулся он.

Лёгкости, с которой жила эта шальная баба. Простоты. Честности, чтоб её!

— Очень серьёзно, — приподняла она за подбородок его лицо. — Сейчас ты закажешь коньяк. Потом услышишь то, что так и не услышал. А потом будешь думать, что тебе со всем этим делать.

— Это вряд ли, — усмехнулся он. — Скорее, я буду безмятежно спать.

— Согласна, — кивнула она. — Ты больше не будешь об этом думать, ведь ты уже всё решил.

— Что именно?

— Что должен поступить как мужик, — улыбнулась она. — Хоть это значит совсем не то, о чём ты сейчас думаешь. Но именно так ты и поступишь.

Уманский качнул головой. Она могла бы сказать что угодно и всё равно попала в цель — так работает любое «пророчество», но она каким-то чудом угадала.

— А потом?

— Хм… — она кокетливо опустила глаза. — В твоём будущем такие пробелы. Думаю, ты всё же ещё любишь жену, хоть и безбожно ей изменяешь. И думаю, всё у тебя получится. Всё, что задумал и всё, о чём ещё даже не знаешь, что ты этого захочешь.

— В жизни меня ждут взлёты и падения, удачи и неудачи, а ещё я однажды умру, — засмеялся он. — Да, гадалка из тебя та ещё.

— Какая уж есть. Но дом, что ты пытаешься спасти, ты спасёшь. И деньги на него найдёшь.

— На дом? — дёрнулся он. — Откуда ты знаешь про дом?

Она развела руками.

— Я же сказала, что теперь знаю о тебе всё. Спасибо за шампанское.

Легко спрыгнула с кровати и, подбирая с пола свои вещи, стала одеваться, давая понять, что всё равно не ответит.

Уманский усмехнулся. Чёрт, какой же он идиот! Погадаю! Предскажу будущее! Повёлся, как мальчишка. Эта ведьма просто слышала, как он разговаривал по телефону. Расхаживая вдоль кресел, делился с замом, что ни хрена у него не получилось. И не получится, судя по всему. Усадьбу легче вывести из реестра и продать — купить желающие найдутся, чем найти ресурсы для её восстановления.

Зам предположил, что тогда дом снесут. И Уманский тяжело вздохнул и согласился.

— Так что там дальше-то? С пробелами? — уточнил он у её острых лопаток, выпирающих сквозь свитер.

— Заполни их по своему усмотрению. Как дети заполняют в прописях пропущенные слова.

— В прописях дают подсказки, — улыбнулся Уманский.

— Подсказываю, — посмотрела она на него исподлобья. — Мы больше не встретимся. — Подхватила сумку. Перекинула через руку пальто. — Это был самый потрясающий секс в моей беспутной и распутной, чего уж, жизни. Поверь, мне есть с чем сравнить. Ты охренителен как мужик, как партнёр, как любовник. Я отдала бы всё, чтобы остаться в твоей постели и твоей жизни, но увы, у меня ничего нет, чтобы отдать, — улыбнулась она.

— Почему не встретимся? — спохватился Роман, что она уходит.

И слова, что так хотел услышать, конечно, прозвучали, но уже были не так и важны.

— К чему все эти надуманные сложности? Почему мы не можем просто обменяться телефонами? Почему не можем хотя бы до утра побыть вместе? — задавал он вопросы, которые, ему казалось, должен задать, если бы хотел продолжить их знакомство.

Но её было трудно обмануть.

— Потому что ты этого не хочешь, — ответила она. — И потому, что аэропорт открыли. А мы летим в разных направлениях.

Она покатила свой чемодан к выходу и уже на пороге обернулась.

— Ни о чём не жалей. Ни от чего не отказывайся. И ничего не бойся. — Она поправила шарф. — Аэропорт. Снег. Чемодан. Шарф… Музыка. Кофе. Сигарета. Номер… Секс. Поцелуй. Будущее. Пробелы, — сказала она, чётко произнося каждое слово, словно после каждого ставила точку, а после нескольких — многоточие.

Уманский развёл руками, не понимая.

Было похоже на всю их встречу, уложенную в несколько слов.

— Просто запомни, — ответила она.

— Да тебя разве забудешь, — он качнул головой.

— Запомни не меня. Запомни эти несколько слов, — сказала она и ушла.

И в шумном переполненном зале ожидания, и в зоне таможенного контроля, и в очереди на посадку Роман всё крутил головой, выискивая её среди пассажиров.

Но она словно слилась с безликостью аэропорта, стандартного, серого, стеклянно-бесконечного. Словно растворилась в ней. И исчезла.

Всё, что ему осталось:

Аэропорт. Снег. Чемодан. Шарф…

Музыка. Кофе. Сигарета. Номер...

Секс. Поцелуй. Будущее. Пробелы.

Он приехал домой под вечер.

Очереди за цветами уже не стояли, но цветы ещё были, и он купил букет.

Открыл дверь своим ключом.

Сначала показалось, что дома никого нет.

Тихо. Темно. Но пахло свежезаваренным чаем.

Он прямиком пошёл на кухню.

— Лёль? — остановился в дверях.

Жена сидела за столом и смотрела в окно.

Перед ней стояла чашка чая. Лежал телефон и что-то ещё. Продолговатая пластиковая коробочка с окошком.

— Ты чего здесь? — удивился Роман.

Хотел включить свет, но передумал. Вечерело, но света хватало.

— Лёль? — снова окликнул он, так и не получив ответа.

Она повернулась.

Лицо заплаканное. В глазах скорбь.

Он точно знал, что все здоровы, никто не умер, иначе ему бы уже сообщили. Тёщу поздравил. С дочерью только что поговорил. Он положил на стол цветы.

— Это тебе. — И всё же спросил: — Что-то случилось?

— Да, — кинула она. — Я…