6

Они же белыми нитками были шиты — все его убогие оправдания.

Она не могла не знать, не понимать, не видеть, не чувствовать, чёрт побери, что он ей изменяет.

Но она просто закрывала глаза, словно её всё устраивает. Устраивает, что он спускает пар на стороне, а к ней не лезет. Устраивает, что не приходит ночевать и воняет чужими духами.

Роман был уверен, что ей не надо, поэтому жена снисходительно позволяет ему изменять.

Больше не надо. Иначе так упрямо не избегала бы секса. Не сопротивлялась так отчаянно, что он вынужден был брать её чуть ли не силой, хотя раньше достаточно было просто на неё посмотреть.

Посмотреть тем особым взглядом. И она вспыхивала как порох. И сама ластилась, как загулявшая кошка. И сама стягивала с него штаны.

Он был уверен, что секс её больше не интересует.

Но оказалось, нет. Вот, пожалуйста. Это с ним ей больше не хотелось, а с каким-то другим мужиком — запросто. И голова не болела, — горько усмехнулся он.

— Как давно вы встречаетесь? — спросил Уманский.

— Неважно, — опустила она глаза. — Давно.

За окном почти стемнело, но они так и стояли в кухне без света и видели друг друга насквозь.

— Ясно, — не стал он читать лекцию по теории относительности. Давно — это, как три волоса. Если на голове, то мало, а если в супе? Он просто спросил: — А какой срок?

— Шесть недель, — ответила Лёля.

Шесть недель, шесть недель… подсчитывал в уме Роман, теряя последнюю надежду.

Его этот ребёнок точно быть не мог.

Их последний раз был до Нового года, ещё снег толком не выпал.

Это не шесть — это все двенадцать недель назад.

Они были у Шутовых на даче. Точнее, у Шутова. Их друзья, Шутовы были в процессе развода, но дача досталась Олегу от родителей, поэтому считалась его. И Уманскому вдруг так захотелось жену, раскрасневшуюся у костра, смеющуюся, такую красивую, дикую, дерзкую, что он потянул Лёльку в дом и там в каком-то тёмном углу отымел.

С чувством. Коротко и жёстко, как он любил.

Затыкал ей ладонью рот, приговаривая «Тихо! Тихо», чтобы она не орала. А она не могла, не умела не орать, когда ей хорошо. Как никто не умеет контролировать сладострастные судороги, пробегающие по телу.

— Господи, как стыдно-то, — закрывала она руками лицо.

Их чуть не застали, но они затихли в своём углу и их пронесло.

— Все взрослые, поймут, — тяжело дыша, зарылся Уманский в её волосы и целовал, целовал, целовал с нежностью, с восторгом, с благодарностью.

Уже тогда… — подумал он сейчас.

Уже тогда она его с кем-то делила.

Уже тогда всю нерастраченную нежность и пыл страсти отдавала другому. А мужу — что останется. Гаснущие искры, угли от костра, а то и холодный пепел.

Шесть недель. Он тогда летал… Куда же он летал? А, ну, конечно, в Хабаровск. У него была встреча с членами совета директоров ООО «Амур Золото».

Как в последнее время повелось, неудачная встреча.

Уманский вернулся пьяный и злой.

Трёхдневная попойка совершенно выбила его из колеи, он даже взял пару дней, чтобы прийти в себя. Жена, как водится, уехала к маме, и ни куриных ему бульонов, ни ужинов в постель. Он смотрел сериал, жрал Доширак и дрочил в кулачок.

Шесть недель…

Роман выдохнул.

— Но знакомы вы, значит, дольше, — не спросил, подвёл итог Роман.

Он не понимал, почему и сейчас она молчит о его изменах. Почему не бросает ему в лицо: «Можно подумать, ты святой! Можно подумать, у тебя никого никогда не было!»

И он даже готов был ей ответить. Вскрыть, наконец, этот нарыв. Сказать всё, что он по этому поводу думает. Не банальное: я мужик, мне надо. Не набившее оскомину: они ничего для меня не значат. Не кобелиное: закрой рот, женщина, я буду делать что хочу, а твоё дело — помалкивать.

Но какая разница, что бы он ей ответил, если она ничего не сказала.

Ответила:

— Дольше.

И ему бы уже уйти. Развернуться и уйти. Но что-то словно держало.

Он ведь собирался сам завести этот разговор. Предложить развод.

Придумывал слова, пока летел. Пытался предугадать, как она отреагирует.

А теперь ему и сказать было нечего.

Они пережили свой брак. Строили, мечтая «дожить вместе до старости», но брак не стал с годами прочнее, как лиственничный брус, что, высыхая, становится крепче бетона и надёжнее кирпича, их брак рассы́пался в труху, как гнилая сосна.

Брак закончился, а они остались.

— Мне жаль, Ром, — сказала Лёля. — Правда, жаль.

— Чего именно, Лёль? Что ты мне изменила? Что залетела? Что пришлось сознаться?

— Мне жаль, что мы так бездарно похерили всё, что между нами было. Любовь, доверие, близость.

— Физическую или духовную? — усмехнулся Роман.

— И ту, и другую. Жаль, что где-то однажды свернули не туда и каждый пошёл своей дорогой. И ни у тебя, ни у меня не хватило ни сил, ни желания, вернуться и пойти вместе. Рука об руку.

— Мне тоже, — кивнул Уманский. — Тоже жаль. Но мы ушли слишком далеко, так далеко, что уже дорогу назад и не найти. Пока, Лёль, — шагнул он к выходу.

— Пока, Ром, — ответила она.

Он закрыл за собой дверь.

Она щёлкнула замком.

Он замер, лопатками чувствуя её за спиной.

Она наверняка так и стояла за дверью.

Но пришёл лифт, и Роман шагнул прочь.