7

Прочь.

До чего дурацкое слово, думал Роман, лёжа в шезлонге на даче Шутова.

Прочь — это не куда-нибудь, а от чего-нибудь. И это что-нибудь — основополагающее. Базовое, ключевое. Изначальное. Пять букв, а как ёмко о том, что всё главное, лучшее, важное осталось позади. А впереди-то что тогда?

Прочь — это словно пришёл на вокзал и сказал: дайте мне билет отсюда. А «отсюда» билеты не дают. Билеты дают «куда». Но куда ему дальше Роман не знал. Вперёд смотреть не получалось.

Он думал, уйду — и камень с души. Как говорил один глупый пёс: «Хочу — кисель пью, хочу — на транзисторе играю!». Жизнь станет проще: встречайся с кем хочешь, домой не надо, придумывать ничего не надо. А выходило: без дома, жены, семьи — и остального уже не надо. Он и сам никому не нужен, но, главное, жизнь, когда заботиться не о ком — не жизнь.

Это стало самым большим откровением.

Уманский как-то пережил первые, самые болезненные дни. Немного успокоился. Начал более-менее нормально есть. Обзвонил друзей. Вчера после работы даже сходил в спортзал. Сегодня вот приехал к Шутову на выходные.

И мысли уже не путались, не скакали, как бешеные белки, а как-то выстроились.

И чувства уже не зашкаливали то в плюс, то в минус, от желания убить до желания сдохнуть.

Уманский понял, что обижался на жену за её равнодушие, но сильнее всего ему не хватало того, о ком он сам мог бы заботиться. Не кота в ошейнике, не цветка в горшке — человека.

Близкого. Важного. Того, кому нужны, важны его защита и забота.

И по иронии судьбы единственный человек, которому сейчас без него никак — его беременная от другого жена.

Солнце припекало по-летнему. В кухне бубнил телевизор.

Шутов смотрел его одним глазом, сидя на пороге кухни, комментировал и возился с насосом.

— Да хрен бы вы её нашли. Поймали бы они! — возмущался он, откручивая гайки. — Хрен бы выследили, если бы она сама не вернулась.

— Ты о чём? — отставил Уманский пиво — даже безалкогольное и то в глотку не лезло.

— Да несколько дней уже говорят в новостях про бабу, что третий раз сбегает из третьей по счёту тюрьмы. И третий раз сама возвращается.

— А зачем тогда сбегает? — удивился Роман.

— Просто так, — ответил Шутов. — Потому что может. Наглядно показывает этим долбоёбам насколько их система защиты несовершенна. И они каждый раз везут её в другую тюрьму, типа там ей помогли, а тут хрен. А она снова уходит, словно не в тюряге сидит, а в санатории отдыхает.

— А зачем тогда возвращается? — ещё больше удивился Уманский.

— Ну она же мошенница, преступница, её за дело посадили, она и с банками также поступала, и с госструктурами — взламывала их системы безопасности, как шкафчики в школьной раздевалке, а это, знаешь ли, наказуемо и преследуется по закону.

— Чудная, — усмехнулся Уманский.

— Да не то слово, — бросил Шутов в сердцах насос. — Имея такие возможности, такие, сука, таланты и способности, нагребла бы денег и жила в своё удовольствие, а она занимается всякой хернёй.

— Видимо, не для всех деньги — главное. Для таких, как она, деньги — скучно, — пожал плечами Роман.

— Деньги не могут быть «скучно», — безапелляционно заявил Шутов.

Уманский не стал спорить и давить Олежеку на больную мозоль. Очень уж болезненно реагировал Олег Шутов на разговоры о деньгах, особенно когда кто-то зарабатывал больше, и не дай бог, в ближайшем окружении. Роман при нём лишний раз и не делился.

А телек и в лучшие времена почти не смотрел, а сейчас тем более. Какое ему дело до какой-то бабы и её жизни, ему бы со своей разобраться.

— Помочь? — показал он на насос.

— Ну, посмотри, может, подскажешь, какого лешего ему надо, — вытер тыльной стороной ладони лоб Шутов. — Новый же ещё, собака. Какого хрена не работает.

Уманский пересел на порог.

С Олегом Шутовым друзьями они особо не были, скорее так, бывшими сослуживцами, приятелями, но теперь оба, можно сказать, стали холостыми, поэтому Уманский к нему и приехал. То есть разведёнными: Шутов — уже, Уманский — почти. Это подразумевало — счастливыми и свободными, но почему-то просилось сказать: братьями по несчастью.

Уманский, по крайней мере, счастливым точно себя не чувствовал.

Скорее, подавленным, угнетённым, мрачным.

— Как ты справляешься? — спросил он, разглядывая внутренности водяного насоса.

— В смысле, справляешься? — посмотрел на него Шутов.

— Ну, один, — пожал плечами Уманский. — Не одиноко тебе?

— Одиноко? — хмыкнул тот. — Да мне в кайф. Я наслаждаюсь.

— Не скучаешь? По жене? Детям?

— Честно? — он виновато скривился, мол, понимаю, должен, но ни хрена. Покачал головой. — Нет. Достала эта дура со своими заёбами. Что ни сделаешь — всё не так. Что ни скажешь — всё в штыки. Денег мало. Детьми не занимаешься. Дома не бываешь. Надоело выслушивать до чёртиков. И рожа её недовольная надоела. И претензии бесконечные. И дети, что к отцу, как к банкомату: папа купи, папа дай, папа заплати. А я, сука, не банкомат.

— Так вы поэтому развелись? — спросил Уманский и показал: — Контакт отвалился.

— Поэтому в том числе, — кивнул Шутов и встал. — Пойду паяльник принесу.

— Я пока зачищу, — кивнул Роман.

Он, конечно, знал, что значит «в том числе». Знал, что Шутов погуливал. Даже случайно застал их с Ленкой перепалку. Но также знал, что настоящая причина обычно не в этом. Измена — это всегда симптом, как температура. А вот что к ней привело — порой сразу и не поймёшь.

Шутова, значит, задолбали претензии и скандалы.

Хотя разговор, что Уманский случайно подслушал, конечно, был неожиданным.

В те декабрьские выходные, недель двенадцать назад, когда они были тут с Лёлей последний раз, Уманский застал Олега с Ленкой возле своей машины.

Роман пошёл забирать забытый в багажнике пакет, не зная, что Шутов был вынужден выйти поговорить с женой. Ну а Ленка, видимо, затем и приехала — свернуть ему кровь: развод был в процессе, вместе они не жили, и приезжать она не должна была.

— Нормально тебе, да? За одним столом с ними сидеть? — выговаривала Елена Шутова без пяти минут бывшему мужу. — И при детях, при жене было нормально, а уж сейчас и тем более, да? И в глаза ему смотреть не стыдно?

— Вот только не начинай, — недовольно скривился Шутов. — С тобой мы уже всё решили. А со своей стыдливостью я сам как-нибудь разберусь. Не лезь, Лен! Ты ни хрена не знаешь.

— А что тут знать?! — всплеснула руками Ленка. — Ты трахаешь чужую жену. Не просто какую-то бабу, молодую, недалёкую, свободную. Не чью-то, неизвестно чью, а жену друга, не знаю, кем там ты его считаешь. Можно сказать, гадишь, где ешь. И хуже всего, что ты ведь именно этого и хотел. И я даже знаю, почему.