8

— Видимо, потому что я мудак, — усмехнулся Шутов.

— И это тоже, — скривилась Ленка. — И ладно бы дело было в чувствах. Любовь, все дела. Случается. Но это не твой случай. У неё к тебе, может, и чувства, иначе мужу бы не изменила. Но тебе она на хрен не нужна. Ты трахаешь её из зависти, злобы и мести. И наслаждаешься, предвкушая, как ему будет больно, когда он узнает. А он узнает, зуб даю, — щёлкнула ногтем, скользнув по зубам.

— Не дай бог, ты что-нибудь ляпнешь, — зло, угрожающе зашипел Шутов и оглянулся, словно испугавшись, что их услышат. — Не дай бог! Останешься без всего. Клянусь! Ни копейки на твоём счёте не оставлю. Языком своим, как помелом, лучше не размахивай.

— Да, молчу я, молчу в тряпочку, — отмахнулась она. — Меня это больше не касается. Еби кого хочешь, мне-то что. Он и без меня рано или поздно узнает. Ты же сам ему и скажешь, просто дождёшься подходящего момента. А я полюбуюсь, Шутов, как тебе не поздоровится. Ты же понимаешь, что тебе это не сойдёт с рук?

Дальше Уманский слушать не стал — чужих ушей разговор не подразумевал, а Роман и не собирался подслушивать: что услышал, то услышал. Он и этого-то знать не хотел.

Чью жену трахает, у Шутова он, конечно, спрашивать не стал. Но весь вечер невольно присматривался к собравшимся.

Три семейных пары, Олег и ещё один товарищ без жены, ещё один с подругой. Выходило три замужних женщины, одна из которых изменяет мужу с Шутовым. Или Ленка всё же ошиблась?

Уманский спросил только у жены:

— Не знаешь, случайно, с кем Ленка Шутова застала?

— Шутова? — напряглась Лёля. — Разве жена его с кем-то застала?

— Не знаю. Я тебя спрашиваю.

— А! — выдохнула она. — Да ни с кем она его не заставала. Злиться просто. Это же Шутов её перед фактом поставил, что они разводятся. Её всё устраивало. Вот теперь и рыщет, и обвиняет его хрен знает в чём.

Уманский пожал плечами и жену переубеждать не стал.

Есть у Олега кто или нет, какая ему разница. Это точно не Лёля — ей Шутов никогда не нравился. Ни как мужик, ни как человек.

Роман пытался понять, почему его не отпускает, как Шутова?

Когда он почувствует то же: радость, спокойствие, свободу? И почувствует ли?

— У тебя кто есть? — спросил он между делом, зачищая провод, когда Шутов вернулся. Грешным делом, подумал, может, дело в этом: другая женщина — другая жизнь.

— Нет. С чего ты взял, — опустил тот глаза, раскручивая провод старенького паяльника.

— Не знаю. Так. Для поддержания разговора, — пожал плечами Роман.

По телевизору так и обсуждали женщину, что наделала столько шума. Со своего места Роман не видел экран, да и слышал не всё, но услышал имя. Ева Шах. Кто-то даже пошутил: Ева «Шах и мат». Теперь говорили о её бывшем муже. Господин Шах выступил с заявлением, что в крахе его компании виновата жена, он будет требовать расследования и возмещения убытков, но его подняли на смех. Может, Шаха и разорила бывшая жена, но дядя разбогател на махинациях и разорился на махинациях. Пусть это были разные махинации, а исчезнувшие с его счетов деньги так и не нашли — туда ему и дорога.

— А у тебя? — спросил Шутов. — Есть кто?

— Ну… так… — неопределённо дёрнул головой Уманский.

По какой причине они разводятся, Роман решил никому не говорить.

Рогоносцем, конечно, быть стыдно и мало что ранит самолюбие сильнее, но Роман думал не о себе и своём самолюбии. Он не хотел, чтобы осуждали жену. Пусть его считают козлом и предателем, что, по сути, так и есть, — ему плевать, лишь бы не упрекали Лёлю. В конце концов, это никого, кроме них двоих, не касается. А они решили так.

Он решил.

— Ну-ка, ну-ка, — оживился Шутов. — С этого места подробнее. Я её знаю? Та рыжая?

— Кто? — удивился Уманский. Рыжая? Это Шутов про кого? — А! — вспомнил он, что тот видел его в управе с сотрудницей отдела реставрации. — Ты про Арину? Не, я не в её вкусе.

— А я? — приосанился Шутов. — Как думаешь, у меня шанс есть?

Уманский поднял голову, якобы его оценить. Вряд рыжеволосую красавицу, что годилась Уманскому в дочери, заинтересует подержанный сорокалетний лысеющий мужик с наметившимся брюшком, но мало ли. Кто поймёт этих женщин.

— Познакомить? — спросил он.

— Искушаешь, — хмыкнул Шутов. Сделал вид, что подумал, а потом сказал: — А давай!

— Как скажешь, — кивнул Роман.

Больше они к этому вопросу не возвращались.

До вечера ковырялись с насосом. Подключали воду. Наливали баки.

Болтали вроде так, о том, о сём, о работе, общих знакомых, всякой ерунде, но какую бы тему ни подняли, Шутов всё сводил к тому, что он Д’артаньян, а вокруг одни пидарасы, и Уманскому до чёртиков надоел.

Он приехал на все выходные — развеяться, проветрить голову, а в итоге к вечеру уже засобирался домой.

Не знал Шутов никакого секрета счастливой одинокой жизни — ему просто было плевать. На жену, на детей, на то, что о нём подумают, на то, что скажут, на то, что останется после него.

Чёртов карьерист!

Шутов в принципе всегда больше думал о себе любимом, чем о других.

Когда они работали вместе, Шутов всё рвался на место Уманского. Но главой департамента поставили Романа. Уязвлённый Шутов вида не подал, это потом уже Уманскому рассказали, сколько сил тот приложил, чтобы занять должность, а в итоге остался ни с чем.

После назначения Уманского, Шутов недолго покрутился рядом и нашёл тёпленькое местечко в Департаменте охраны окружающей среды, где пока и осел.

Роман слышал, его и там с повышением «прокатили». Но денег, что оседали в его карманах, Шутову вряд ли удастся заработать честным трудом, поэтому пока уходить он не собирался. А после развода, тем более.

Его секрет был прост: Шутов всегда жил в своё удовольствие и жену не любил.

А Уманский свою любил.