10

День выдался тёплый, солнечный, погожий.

На Лёле была жёлтая кофта со спущенными плечами.

И Роман должен был «присматривать» за комиссией, чтобы ничего не пропустили, не забыли, не переломали ноги на сгнивших досках лестниц и шеи, осматривая окрестности с трёх уютных балкончиков, а он взгляд не мог оторвать от жены.

И вовсе не призраки прошлого его терзали, когда он смотрел, как ветер треплет её волосы, не дни прошедшей юности, когда они были молоды и счастливы, видя, как нежно, любя она касается резных переплётов оранжереи, с каким упоением нюхает распустившиеся нарциссы. Он видел её такую, как она есть. Словно встретил другую женщину, новую, незнакомую, но неожиданно родную и ровно такую, как ему нужна.

Словно вылепленную по его заказу. Только для него и ни для кого больше.

Он с трудом отвёл глаза.

Цветы нарядными куртинами распустились по всему саду.

И нежная дымка молодой листвы, и изумрудная зелень свежей травы, и трели птиц, щебечущих на ветках, и словно приосанившийся, белеющий чудом сохранившейся лепниной дом — всё вызывало томление в груди. И грусть, и радость одновременно.

Невыносимо жаль было пускать эту красоту под бульдозер.

— Роман Александрович, — сказал глава комиссии, неплохой мужик, неравнодушный, не чёрствый, — ну давайте дадим этому дому ещё несколько месяцев. Хотя бы до осени. А лучше год. Вдруг деньги найдутся.

— Да, Ром, — поддержала Лёля. — Давай Лизу попросим, она сайт сделает, снимки в сети разместим. Я в городской архив съезжу. Местных расспрошу. Может, и найдём ещё что про этого Иванова, вдруг найдутся желающие вложиться. Тут так… — оглянулась она и не нашла подходящего слова. — И человек же был замечательный, Иванов этот.

— Ну, давай попробуем, — согласился Роман.

И все почему-то вздохнули с облегчением и радостные поехали по домам, словно уже сделали что-то хорошее, важное, нужное.

— Мне опять же нагадали, — поделился он после.

Они уже вернулись. Уманский поднялся, чтобы проводить жену до квартиры.

— Кто нагадал? — удивилась Лёля.

— Да так, одна... гадалка, — усмехнулся он, окунувшись в знакомые звуки и запахи квартиры, в который прожил двадцать лет.

Громко тикающие часы, что когда-то купили временно, пока не нашли подходящие, да так и оставили. Грохочущий, как трактор, холодильник, что Роман собирался починить, и не починил. Скрипящий паркет, что остался от прежних хозяев. Запах жареных котлет с чесночком, что так любил. Ваниль освежителя, что он терпеть не мог, а Лёле нравилась.

— Сказала: пробелы в моём будущем заполнить по своему усмотрению, — повернулся он к жене. — Словно это зависит от меня.

— А если бы зависело, что бы ты сделал? — разувалась она, как разувалась сотни тысяч раз, возвращаясь домой. — Чего бы хотел? Что вписал в пробелы?

Роман думал, что ответить на этот вопрос будет трудно, но ответ возник сам по себе.

«Я бы хотел, чтобы это был мой ребёнок, — сказал он мысленно. — Остаться. Стать ему отцом. Прожить с тобой оставшуюся жизнь. Такую жизнь, как мы живём сейчас, когда больше вроде и не вместе».

«Так что тебе мешает?» — словно услышал он голос ведьмы в пёстром шарфе.

И не нашёлся что ей ответить.

А правда, что ему мешает? Мешает назвать малыша своим. Вырастить. Воспитать. И остаться с любимой женщиной. Что?

Его гордость? Её измена?

Он словно слышал в голове голоса друзей: «Она тебе изменила, дурак! Ты вообще мужик или кто? Уходи! Брось её, суку! Забудь про неё!»

А Роман упрямился: «Она же моя! Как она без меня? Кто ей поможет? Кто поддержит, если не я?»

Он словно был один против всех.

Но был единственный человек, что всё же был за него.

«Тебе всё можно!» — сказала его пророчица.

Так разреши себе, чёрт побери! Ни на кого не оглядывайся и ничего не бойся!

Нет ни одной причины откладывать жить на потом. Потом ничего не будет.

А сейчас у тебя есть женщина, которую ты любишь.

Пусть она была неверна, пусть ждёт ребёнка от другого.

«Ведь ты уже решил, что должен поступить как мужик, — улыбнулась она. — Хоть это значит совсем не то, о чём ты сейчас думаешь».

Он думал уйти. Но сейчас понял.

Поступить как мужик — это не бросить!

— Лёль, — посмотрел он на жену. — Ты уже подала заявление на развод?

— Нет, — замерла она.

— Не подавай, — сказал Роман.

— Почему? — спросила она с надеждой.

— Потому что корова по ведомости, может, и государственная, но всё, что она даёт — молоко или телят — наше, — улыбнулся Уманский. — Ты — моя. И твой ребёнок — мой ребёнок. Вырастим, чего уж. Вырастим, воспитаем.

Она стояли в прихожей, где тысячи раз прощались, и тысячу — встречались, но словно оказались здесь первый раз.

И все слова были лишними.

Он подхватил её на руки. И так крепко прижал к себе, что кажется, захрустели кости.

Пнул за собой дверь. Впился в губы.

Раздеваясь на ходу, неминуемо двинулся в сторону спальни.

И она стягивала с него одежду и стягивала свою.

Твою мать! Как он соскучился. Как невыносимо он по ней соскучился.

По такой. Ненасытной, дикой, голодной. Жадной.

По её упругой попке на своих коленях. По острым зубкам, впивающимся в его плечо.

По этому жгучему, неудержимому желанию, что она одна в нём и будила.

Всегда только она.

Вожделенно кусающая губы, доверчиво выгибающая шею и выдыхающая его имя.

Его женщина. Единственная и неповторимая.

Святая и грешная.

Несовершенная и неоспоримая, как абсолютная величина.

Любимая женщина, чёрт побери!

До воя, до боли, до неба любимая.