Глава 12

Я смотрю на Самойлова, потом перевожу взгляд на несчастное креселко в углу. Снова смотрю на мужчину.

Зеваю. Да так, что, кажется, мозг решает уйти в режим «аварийного питания». Все процессы в теле отключаются на минутку.

Больше суток на ногах, адреналин схлынул, а организм в истерике. Нужно отдохнуть.

Но где, если единственное спальное место занял этот бугай?

Снова смотрю на Самойлова.

Ну… Если его чуточку подвинуть. Совсем немного. Он же не заметит, да? Он вот, вообще, дрыхнет как убитый. И просыпаться, судя по реакции на мои попытки, не намерен.

Если я с краешка устроюсь… На уголочке. Чтобы даже не соприкасаться. Тогда всё сработает?

Смотрю на него снова. Я не могу с ним спать! Это неправильно и чревато плохими последствиями.

Вдруг проснётся? И снова начнёт ко мне приставать? Я всё ещё не забыла его угрозы!

Но вдруг сработает обмен? Он меня от Лавлова спас, а я его от инфекции. Вдруг больше не станет приставать?!

Я поджимаю губы, делаю глубокий вдох – и осторожно, как в лаборатории, начинаю операцию «уголочек». Только бы не проснулся…

Я подхожу ближе, аккуратно упираясь коленкой в матрас рядом с мужчиной. В груди что-то ёкает.

Проклятое ёканье. Оно тёплое, горячее. Щекочет где-то под рёбрами. Щёки вспыхивают, кожа зудит от жара.

Это ведь просто кровать! Пространство! Ничего большего!

Мужчина лежит на спине. Один мускулистый, большой, с тем телом, которое способно убивать. Слишком громоздкий, чтобы его можно было игнорировать.

Он дышит глубоко. Ровно. Грудная клетка поднимается и опускается размеренно.

Ну точно. Егор – тот наглый тип, который притащил врача, и вспомнил о манерах – сказал, что Самойлову делали капельницу. Снотворное, вероятно, тоже вкололи.

Наверное. Такое «наверное», которое не даёт мне никакого покоя.

Я не спала так с мужчинами. Никогда. И тем более – не спала рядом с ТАКИМИ мужчинами.

Меня начинает потряхивать. Стыд сковывает мышцы. Диафрагма спазмируется от дыхания, и я сжимаю зубы, чтобы не заскулить.

Я заставляю себя перебраться через мужчину, иначе никогда не решусь. Придерживаю руку на его боку – там, где нет повязки. Осторожно, будто касаюсь шприца с адреналином. Переношу вес.

Замираю. Всё хорошо. Всё идёт по плану. Я почти оказалась на своей стороне кровати. Ещё чуть-чуть…

И тут две огромные ладони ложатся мне на бёдра. На ягодицы. С таким точным, выверенным движением, будто он давно этого ждал.

Я взвизгиваю.

В следующее же мгновение падаю прямо на него. Попкой – на пах. Руками – в грудь. Упор, как в старом фильме с плохой развязкой.

Ох, боже. Ох, жгучее пламя стыда! Оно расползается по щекам, шее, ушам. По всему телу, как удар током.

У меня кровь отливает от лица, чтобы мгновенно хлынуть в уши и обратно. Пульс зашкаливает.

– Вот теперь – точно пристаёшь, – хмыкает Самойлов, не открывая глаз. – Ну раз оседлала, то вперёд. В принципе…

– В принципе, вы можете не заканчивать эту фразу! И отпустить меня. Я… Я спать буду! Пожалуйста.

– Девки в моей постели не спят.

– Я… Ну, значит, хорошо, что постель моя! Прекратите. Или… Или я вам самооценку сломаю!

– Чего, бля?

– Ну, я устала. Попробуете со мной переспать… И я вырублюсь в процессе. А это страшный удар по мужскому самолюбию. Психологическая травма. До конца жизни потом не оправитесь.

Он ничего не отвечает. Только хрипло смеётся. Глухо, с надрывом. Словно это правда его забавляет.

Ладони исчезают с моей талии, и я, пользуясь моментом, быстро заваливаюсь в сторону. Вжимаюсь в стенку.

Кровать жалобно скрипит под моим весом. Закутываюсь в одеяло, как в щит. Всё внутри гудит.

Ощущение близости Самойлова не даёт полностью расслабиться. Опасный. Один вдох – и я чувствую его запах: не духи, а что-то кожаное, выкуренное, с примесью крови и чего-то совсем животного.

Сердце отбивает аритмию, будто кто-то дёргает его за нити. Меня смущает его близость. Настолько, что ладони мёрзнут, а щёки горят.

Что-то вздрагивает и пульсирует в солнечном сплетении. Может, это постстрессовая реакция?

Я отказываюсь об этом думать. Просто отказываюсь. Усталость сносит меня, как наркоз.

Веки тяжелеют, мышцы расслабляются, дыхание выравнивается. Я проваливаюсь в глубокий сон.

Снятся жёлтые огоньки, что-то ласковое. Я кручу головой, зарываюсь щекой в тепло, закидываю ногу. Что-то твёрдое. Но не холодное. Даже наоборот – горячее.

Очень. Удобненькое. Печка прямо. Прессованная такая. И обнимать её жутко удобно.

Я прижимаюсь ближе, млею. Ох, как хорошо.

И вдруг…

Ой!

Я вздрагиваю, понимая, что у моей печки оказалась чугунная труба. Длинная такая, толстая.

Я распахиваю глаза, понимая, ВО ЧТО упёрлась. Едва не тёрлась о стояк мужчины!

Моё лицо вспыхивает. Я отшатываюсь, больно бьюсь локтем в стену. Едва не взвизгиваю, но держусь.

Я только что лежала на Самойлове! Плотно так. В обнимочку. И не просто лежала. Я, мать его, устраивалась на его эрегированном члене!

Я провожу ладонью по лицу, чувствуя, как горит кожа. Щёки пылают, мой организм просто пытается сжечь меня за позор.

Медленно поворачиваю голову. Самойлов спит. Мощное тело расслаблено, грудная клетка поднимается ровно, без стонов и рывков.

Я аккуратно подтягиваю колени, смещаюсь чуть в сторону. Если я сейчас просто скользну…

Да, да, я смогу сползти. Осторожно. Осторожнее. Главное – не задеть его снова.

Перешагиваю. Почти. Только его член опять напоминает о себе. Торчит, как памятник моей психотравме.

Я замираю. Молюсь всем богам, чтобы он не пошевелился. Не вдохнул громче. Потому что, если он снова положит руку на мою задницу – я больше не выдержу.

Я рвану на улицу и буду там спать. На асфальте. С бездомными котами.

Но он не двигается. И я спасаюсь. Соскакиваю с кровати. Пол слегка холодный под босыми ступнями, пока я бегу на кухню.

Варю себе кофе, стараясь прийти в себя. За окном уже светает. Я так долго проспала?!

Я быстро пишу сообщение на работу, что у меня отравление и грипп, и ещё парочку диагнозов.

Мне нужно отпроситься. Как я тут Самойлова брошу? Да, мне хочется от него сбежать!

Но не могу же я просто так его оставить? А если у него осложнение начнётся?!

Кофе горчит. Даже с сахаром – горчит. Хотя, скорее, это не вкус такой, а состояние.

Горький привкус ночи, бессонницы, выбитой двери, чугунных труб и торчащей горы наглости, распластавшейся у меня в кровати.

Но я всё равно пью. Маленькими глотками. Чтобы хоть как-то разбудить организм и вернуть в строй.

Сейчас мне нужно собрать себя в кучу и проверить рану. Поменять повязку. Убедиться, что с ним всё в порядке.

Возвращаюсь в спальню. Самойлов лежит так же, как и раньше. Волосы растрёпаны, лоб влажный.

Я прикусываю щеку изнутри, стараясь не думать, насколько он… Красивый. В своей грубой, хищной, звериной дикости – пугающе притягательный.

И это бесит.

Я опускаюсь рядом. Мои пальцы чуть дрожат, когда я приподнимаю край одеяла. Он почти не двигается.

Я аккуратно прикасаюсь к повязке, оцениваю, нет ли просочившейся крови. Нет. Всё чисто. Проклейка держится.

Нахожу в себе силы вздохнуть с облегчением. Меняю повязку на новую, убеждаюсь, что всё прекрасно.

Но внутри всё равно дрожит. Потому что я снова касаюсь его. Снова ощущаю тепло его кожи.

Рёбра под пальцами, тяжесть живота, грубая мышечная ткань, натянутая под кожей. Пальцы дрожат. Позор мне как медику.

И плевать, что это не из-за страха, а что-то другое. Более… Сложное. Химически активное, наверняка связанное с гормонами.

Я сглатываю, поднимаясь чуть выше. Пальцы ложатся на лоб. Горячий, но температуры нет.

Самойлов…

Нет, Демид. Я вспоминаю, как его назвал тот нахал. Видимо, помощник.

Демид. Имя ложится на язык мягко. Тепло. Вязко. Как будто я пробую его на вкус. Смакую.

Красивое имя. Глубокое. Сильное. Да и сам этот чёртов подлец красивый. Особенно когда спит и не смущает меня.

Длинные ресницы отбрасывают лёгкую тень на скуластое лицо. Он выглядит… Почти человечно. Почти завораживающе.

Я рассматриваю его, пытаясь сопоставить двух людей в моей голове. Того жестокого бандита, похитившего меня…

И мужчину, который приехал спасать меня от Лавлова. Демид ведь не обязан был! Не развернулся, не бросил. Хотя мог бы.

Я опускаюсь на край кровати, под рёбрами что-то ноет. Рассматриваю его лицо. Чисто в профессиональных целях, ага!

Неосознанно, словно по инерции, я касаюсь его лица. Это уже оправдать сложнее.

Веду пальцами несмело, словно трогаю оголённый провод. Скольжу по щеке, чувствуя колючесть. Дальше – к скуле, потом выше.

Подушечками очерчиваю его бровь, аккуратно, будто прорисовываю её заново. Поглаживаю шрам, разделяющий её.

Кожа тёплая. Под пальцами – пульсация. Я веду вниз, к подбородку, снова проводя по колючей щетине.

Зачем я это делаю?

Я не знаю.

У меня нет оправданий, только диагнозы.

Сердце останавливается, когда длинные пальцы обхватывают моё запястье.

А через секунду – рывок. Меня резко опрокидывают на спину, зажимая горячим телом.

В глаза мужчины осознанность и никакой сонной дымки. Только томительное, веское обещание.

Что меня не отпустят.