Глава 14

Это не должно происходить. Не может. Я почти не знаю его! Да он вообще вчера кровь истекал на полу!

Но тело… Тело не спрашивает. Оно сходит с ума. Кожа будто тянется к нему, бёдра – в мурашках, а внутри такая влажность, что мне стыдно даже подумать об этом.

Я извиваюсь, ну хотя бы пытаюсь, но Самойлов словно намеренно прижимает сильнее.

Желание прорывается сквозь страх. Сквозь мораль. Сквозь тысячу «нельзя».

Оно срывает стоп-кран и мчится на всех парах, плевать, что встречка, плевать, что это тупик.

Такое уже описывали в учебниках: острый стресс, пиковое возбуждение, диссоциация.

Пожалуйста, кто-нибудь, дайте мне диагноз, объясните, почему я не отпихиваю его, а прижимаюсь бёдрами плотнее?

Боже, я приличная девочка. Я не должна так хотеть. Не должна мечтать, чтобы он прижался. Снова коснулся.

Так нельзя!

Мы практически незнакомы! И если я сейчас сдамся… Я ведь престану уважать себя.

Я не понимаю, что со мной происходит. И не хочу разбираться потом.

– Ой! – вырывается из меня диким, отчаянным воплем. – Горим! Я… Яичница горит! Всё горит!

Я начинаю ёрзать, извиваться, вертеться, как уж на сковородке, и, видимо, действительно как уж – потому что его тело дёргается.

– Сука! – рявкает Демид. – Блядь!

И только тут я понимаю, что попала ему в рану.

Демид с настоящей, открытой, медицински значимой травмой, а я ему локтем в живот врезала!

Мужчина резко отстраняется, в лице будто каменеет. Он прижимает ладонь к повязке.

Я замираю. А потом, не дожидаясь, пока он меня накажет взглядом (или чем похуже), буквально скатываюсь с кровати, собирая на бегу всё то, что с меня недавно сдёрнули.

Шорты – первое, что попадается в руки. Шорты! Мои бедные шортики. Мятые, не гордые, совершенно униженные.

Я скачу на одной ноге к кухне, параллельно натягивая шортики обратно.

Влетаю в помещение, одергивая майку, закрываю дверь и моментально запираюсь.

Я опускаюсь спиной к стене и прижимаю ладони к щекам. Горячо. Мне реально жарко.

Что это вообще было?!

Я, хорошая, приличная девочка, а реагирую как последняя развратница. Нет, серьёзно!

Я трясу головой, как будто это поможет. Но нет. Жар между ног никуда не уходит. Только требует, чтобы я вернулась к мужчине.

У-у-уф.

Я ставлю турку на плиту. Мне точно не помешает ещё одна доза кофе. Нужно взбодриться.

Внутри меня продолжает тикать что-то опасное. Взрывоопасное. Голову знобит, в животе жарко, дыхание неровное.

Упираюсь ладонями в столешницу. Сильно, до побелевших костяшек. Сквозь ресницы смотрю на турку, на то, как кофе медленно поднимается, образуя чёрную пенку по краям.

Я моргаю, отгоняя воспоминания о мужчине, но оно прилипает, как сахарный сироп к пальцам.

Нет! Это всё – просто сбой в гормональной системе! Я – медицинский работник. Я умею отличать норму от патологий.

А то, что со мной сейчас происходит, – самая настоящая вегетативная буря на фоне резкого выброса дофамина и кортизола.

Вызванная острой ситуацией, угрозой жизни и, чёрт возьми, доминирующим мужским воздействием на рецепторы телесного уровня!

«То есть просто возбудилась, Яна. Перестань выпендриваться» – фыркает совесть.

– Ужас, – шепчу я. – Просто ужас. Я возбуждаюсь на бандита. Причём раненого бандита. Который лежал на мне. Давил. Прижимал. Говорил…

Это всё просто временно. Скоро всё пройдёт. Угаснет. Стабилизируется. Никаких горячих волн внизу живота, никаких расширенных зрачков, никаких выбросов адреналина и тахикардии!

Понял, организм? Я тебя вылечу. От этих… Неадекватных реакций на раздражитель в виде Самойлова.

Потому что раздражитель, напомню, уголовник с огнестрелом в боку и повадками альфа-самца в брачный период.

Я с шумом втягиваю воздух, стараясь охладиться. В груди будто раскалённый уголь.

Запах кофе щекочет рецепторы. С кремовой горчинкой и тревожным ореховым шлейфом.

Но это не помогает успокоиться. Я не понимаю, почему так реагирую на Самойлова. Почему мне было хорошо от его прикосновений.

Я никогда так не поступала! Сначала – свидания. Потом – знакомства. Потом – любовь. А уже потом… Уже потом всякие там физические проявления.

Так принято. Так правильно. Так мне бабушка завещала, врач-гинеколог с сорокалетним стажем и ясным взглядом.

Стыд пульсирует в животе. А ещё там – мерзавец-адреналин. И всё ещё отчётливое ощущение, как влажно между ног.

Кофе шипит. Я вдыхаю пар. И ощущаю, что к запаху примешивается другой. Плотный, древесный. Тяжёлый.

До того как я успеваю среагировать – к спине прижимается мужское тело. Жар от него расползается по моему позвоночнику.

Я не успеваю даже дёрнуться. Руки Демида сжимаются на моей талии. Горячие. Жёсткие.

– Куда драпанула? – цедит он на ухо. – Проёб кто отрабатывать будет?

– Я это… – я лихорадочно ищу ответ. – Я… Эм… На особом положении! Без отработок разрешили!

– И кто же?

– Ты! Сам! Разрешил! Когда лежал тут такой весь умирающий, ты мне сам сказал! Обещал даже, что купишь мне маленький остров. Чтобы я там сидела с кокосом, в шляпе, и никто меня не трогал! И вообще! Ты сказал, что я – бесценный кадр, гений медицины, что без меня всё развалится!

Слова срываются с губ, как горох из дырявого пакета. Без фильтра, без логики, без стыда.

Я понимаю, что несу чушь, но остановиться уже не могу. Речь моя как несущийся поезд на горящем рельсе.

Внутри всё клокочет от смеси ужаса, паники и тупой попытки выкрутиться.

– Ты обещал, что я вообще работать не буду, а ты сам будешь мне кофе в постель приносить! И тапочки! И достанешь мне пальмовую шляпку! – доходит до апогея мой бред, и я готова зарыться в турку лицом, лишь бы исчезнуть.

Над ухом раздаётся низкий, хриплый смех. Он как дрожь по коже. Как гроза за окном, которая не пугает, а возбуждает.

– Бельчонок, – тянет Самойлов, и я чувствую, как его тёплое дыхание скользит по моей шее. – Ты, конечно, ебанулась. Но всё равно пиздец какая ебабельная.

Тело обдаёт жаром. Противным. Неприличным. Стыдным. Таким, что сердце начинает выстукивать в особом ритме.

– Знаешь, в чём твоя проблема? – его голос становится ниже. – В том, что ты барахлишь дохера. Хотя должна только кричать.

– Эм… – сглатываю я нервно. – Криком ты лучше понимаешь?

– Конечно. Когда девчонка на моём члене от удовольствия кричит – это очень доходчиво.

Я краснею. Реально чувствую, как щёки начинают гореть, как будто кто‑то включил внутри меня тревожную сирену.

– Ну ты к той девчонке и иди… – выдавливаю я. – Которая кричит. А я…

– Ты тоже будешь, – чеканит Самойлов.

И в ту же секунду его ладонь скользит вниз по моей стороне – медленно, намеренно, будто он даёт мне почувствовать каждый сантиметр этого движения.

По коже пробегают мурашки, словно он провёл не ладонью, а огнём. Бёдра будто сами напрягаются, живот сжимается.

– Самойлов… – шепчу я, не зная, прошу я сейчас или предупреждаю.

Но мужчина не слушает. Его пальцы, выведя узор на моём животе, ныряют за пояс шортиков.