Глава 15

Демид слушает. Он никогда не слушает. Его мир – это простое право силы, где его «хочу» перечёркивает моё «нельзя».

Воздух рвётся у меня из лёгких коротким, обрывистым «ах», когда его пальцы скользят вниз по лобку.

Я впиваюсь пальцами в столешницу так, что суставы белеют и ноют. Весь мир сужается до точки под его рукой.

– Господи, – вырывается у меня хриплый, раздавленный стон. – Как ты… Как ты вообще вошёл? Я закрывалась и…

– Замки от меня не спасут, бельчонок, – его губы касаются моего уха. Подушечка его пальца находит клитор, начиная надавливать. – Если я хочу что-то – я это получаю.

Горячая, густая, сладкая волна накатывает снизу, смывая остатки мыслей. Я вздрагиваю всем телом, голова падает ему на плечо.

– А если я не хочу? – шепчу я, и голос мой – жалкое, хриплое подобие протеста.

– Ты течёшь на мои пальцы, – его палец скользит, собирая влагу. – И сладко хнычешь… Да, именно вот так.

Я и правда хныкаю. Тонко, против своей воли, когда он начинает тереть пальцем набухший бугорок.

Он водит круги вокруг клитора, то едва касаясь, то надавливая, то совершая короткие, точные движения прямо по самому чувствительному месту.

Каждое прикосновение – это разряд. Электрический импульс, который выжигает любые протесты.

Возбуждение нарастает не плавно – оно скачет, как лихорадка. Волнами. То отступает на секунду, оставляя меня дрожащей и осознающей весь ужас происходящего. То накатывает с новой силой, когда мужчина меняет ритм, угол, давление.

Я сгусток ощущений. Стыд горит на щеках, но где-то глубже, в самой сердцевине этого позора, пышно цветёт что-то тёмное, сладкое, абсолютно подчинённое.

Демид прав. Я хочу. Боже, как я хочу, чтобы он не останавливался.

Чтобы эти пальцы – эти ужасные, прекрасные пальцы – довели меня до того края, где нет ни мыслей, ни страха, а только падение.

– Вот так, – его голос пропитан удовлетворением хищника. – Именно вот так хнычешь, прося натянуть тебя.

Его пальцы ускоряются. Ритм меняется с развратной нежности на откровенное, требовательное натирание.

Мыслей нет. Есть только физиология, вышедшая из-под контроля, как эпилептический припадок чувств.

Мозг фиксирует симптомы: тахикардия, гипергидроз… Вся кровь мира прилила вниз, распирает, пульсирует там тяжёлой, горячей волной.

Внутри всё набухло, стало тягучим, чудовищно чувствительным. Каждое прикосновение его пальца к клитору – как разряд дефибриллятора прямо между ног.

Я выгибаюсь и ягодицами наталкиваюсь на его пах. О, Боже. Его чугунная труба стала ещё больше!

Абсолютная, неумолимая твердыня под тканью его боксеров. И этот контраст разрывает.

Я – плавлюсь, превращаясь в лужицу. А он – твёрд как никогда.

Контраст сводит с ума, добавляет в коктейль ощущений ноту животного, примитивного подчинения.

Мой таз сам, предательски, начинает совершать мелкие, постыдные толчки назад, навстречу этому давлению.

– Это неправильно, – вырывается у меня хрип, когда его вторая рука, грубая и горячая, задирает мою майку. – Так не… Мы не знакомы нормально и…

– Знакомы, – перебивает он, и его пальцы находят мой сосок. – Я – внутри твоей квартиры. Ты – на моих пальцах. Какое ещё, блядь, знакомство нужно?

Его большой и указательный палец сжимают сосок. Боль – острая, шипящая – смешивается с таким всплеском удовольствия, что у меня темнеет в глазах.

Демид зажимает нежный, напряжённый горошек и проворачивает его, заставляя нервные окончания взвыть огненным хором.

Его правая рука – сводит с ума там, внизу, выжимая из меня тихие, хриплые всхлипы.

Левая – выкручивает сосок, посылая в мозг отдельные, перекрёстные импульсы боли-наслаждения.

Два эпицентра стимуляции. Два очага пожара, сливающихся в один ядерный взрыв где-то внизу живота.

Голова запрокидывается ему на плечо, рот открыт в беззвучном стоне. Возбуждение – моя единственная реальность. Плотная, густая, как сироп.

Она заполняет каждую вену, каждую пору. Внутри пульсирует, созревает, требует разрядки.

– Но я не знаю… – я совершенно не понимаю, чего я хочу. Чтобы он остановился? Продолжил? – Ничего не знаю о тебе…

– Ты и так дохуя обо мне знаешь, – хрипло чеканит мужчина. – Самойлов Демид. Двадцать девять лет.

– Но это…

Я пытаюсь возразить, но голос рвётся на части, превращаясь в длинный, дрожащий стон, когда мужчина меняет угол атаки.

– Этого мало…

– Этого дохуя, – отрезает мужчина. – Знаешь, чем я занимаюсь. Облапала всего, когда клеила. Явно на ощупь определила, что не офисный хлюпик. Что ещё? Проблемных не люблю.

– Я – проблемная.

– Я это, бля, заметил.

Давление между ног становится не просто сильнее. Оно взрывает все центры ощущений, заливая мой мир белой дымкой.

Каждое трение – это искра, падающая в бензин. Внутри всё гудит низкочастотным, животным гулом.

Мышцы влагалища сжимаются впустую, болезненно-приятно, схватывая спазмом, будто пытаясь ухватить что-то, чего нет.

Я чувствую, как моя смазка размазывается по его пальцам. Звук становится громче, влажнее, похабнее.

Не могу сдержать крик удовольствия, когда Демид нажимает особенно сильно. Я приподнимаюсь на носочки, инстинктивно пытаясь уйти от этого сокрушительного, сладкого давления.

Но его пальцы следуют за мной. Не отстают ни на миллиметр. Они трут клитор быстрее, настойчивее.

Ощущение стирает границы. Боль и удовольствие сплавляются в одно целое. Это уже не просто возбуждение. Это препарирование.

Демид словно вскрывает меня своей лаской, добирается до самого ядра, до той точки, где рождается этот дикий, всепоглощающий трепет.

– Я не могу так… – я жадно, судорожно втягиваю воздух, но он не доходит до лёгких. – Хочу, но не… Я не привыкла к этому… Секс сразу после знакомства… Это…

Я лепечу ерунду. Последние обрывки логики, морали, социальных норм. Они тают, как снег на его раскалённой коже.

Ладонь с груди исчезает. Её место заполняет холодный, разреженный воздух. Острый контраст с адом, творящимся ниже пояса.

Эта внезапная потеря, это лишение одной точки жара – ощущается почти как предательство. Как будто Демид отбирает часть наслаждения, чтобы я почувствовала его отсутствие.

Грудь ноет, сосок, зажатый и растёртый до болезненной чувствительности, томится в пустоте, требуя назад его грубые пальцы.

И я понимаю, чего именно хотела. Почему не пыталась оттолкнуть мужчину, но при этом тормозила словами.

Потому что я хотела.

Хотела, чтобы решил он. За меня. Сделал этот выбор, где мне не пришлось бы самой падать в кипящий котёл.

Чтобы Демид столкнул меня. Не дал самой решать. Не дал потом шанса винить себя за распутность.

Потому что я впервые хочу кого-то настолько сильно. Готова практически поставить себе диагноз «нимфоманка».

И мне… Мне нужна причина. Нужен повод. Нужен кто-то, кого я смогу винить вместо себя.

Демид сжимает резинку моих шортиков, дёргая их вниз. Прохлада ударяет по оголённой коже.

Обнажённый член мужчины прижимается к моим ягодицам. Я замираю, дыхание перехватывает. Член огромный.

Не просто большой. Крупный, тяжёлый, пульсирующий собственной, дикой жизнью.

Твёрдый стержень, налитый кровью, с выпуклой, бархатисто-гладкой головкой, которая сейчас влажно скользит по моей коже, оставляя горячий, липкий след.

Ощущение одновременно пугающее и пьянящее.

– Вот и познакомились поближе, – хрипит Самойлов, и его пальцы исчезают клитора.

Я всхлипываю – жалко, предательски. Возбуждение, доведённое до предела, плещется внутри, рвётся наружу, не находя выхода.

Клитор ноет, пульсирует болезненно-сладкой пустотой. Требует продолжения.

И Демид даёт его. Но не так, как я жду.

Головка его члена толкается по моим набухшим складкам. Прижимается к моему перевозбуждённому, нежному клитору.

Меня прошибает. Волна удовольствия, настолько острая, что в глазах белеет.

Давление другое – более широкое, тупое, неумолимое. И невероятно, чудовищно возбуждающее.

– Выгнись для меня, – его голос – гортанное, животное рычание прямо в ухо. – Умница. Вот так.

Я впиваюсь пальцами в столешницу с такой силой, что слышу хруст в суставах. Всё тело – одна сплошная дрожь.

Меня трясёт от удовольствия, от предвкушения, от первобытного трепета перед тем, что вот-вот произойдёт.

Стон вырывается сам, когда мужчина начинает двигаться. Он толкается по моему лону.

Короткие, мощные толчки бёдрами заставляют меня дрожать и выгибаться. Спазмы обрушиваются на тело, когда член снова упирается в мой клитор.

Каждый толчок – это удар. Сначала – тупое, сладкое давление на клитор, заставляющее всё внутри сжаться в тугой, дрожащий комок.

Потом – скольжение вниз, по губам, собирая влагу, размазывая её. Звук – мокрый, откровенный, слышимый даже при нашем тяжёлом дыхании.

Сенсорная перегрузка накрывает меня. Мозг отказывается обрабатывать что-либо, кроме удовольствия.

Я превращаюсь в набор рефлексов. Каждый толчок заставляет меня выгибаться сильнее, подставляться, издавать короткие, хриплые всхлипы.

Мужчина находит ритм – жёсткий, неумолимый. Бьёт точно. Я уже не думаю о знакомстве. Не думаю ни о чём.

Есть только это: трение, жар, давление, пульсация. И его голос, хриплый, довольный:

– Чувствуешь, бельчонок? Пиздец какой твёрдый, да? Из-за тебя. Тебе это и исправлять.

Его пальцы смещаются. Впиваются в мои бёдра. Так, что под кожей пульсирует боль – острая, чёткая, смешивающаяся со всем остальным хаосом ощущений.

Демид словно метит меня. Оставляет синяки завтрашнего дня. И в этом есть что-то первобытно-приятное.

Чувствовать его власть вот так, на клеточном уровне. Кожа под его захватом горит, будто он выжигает на ней клеймо.

– Это всё так неправильно… – шепчу я, но голос тонет в следующем толчке.

– Ага, – хрипит он, и его член с мокрым, отчётливым звуком скользит по моим губам снизу вверх, чтобы снова ударить по самому центру. – Так и задумано. Всё самое пиздатое – неправильное.

Это неправильно. Это преступление против всех моих правил, против логики, против самоуважения. Но Боже…

Так запредельно хорошо.

Этот петтинг – самое развратное, что я испытывала. Потому что это – дразнение, доведённое до уровня искусства.

Я настолько возбуждена, что вся нижняя половина тела превращается в один сплошной, пульсирующий эрогенный орган.

Клитор – распухший, болезненно чувствительный маяк, на который направлен каждый удар мужчины.

Смазки так много, что она стекает по моим внутренним сторонам бёдер, и каждый раз, когда его член скользит, раздаётся тот самый похабный, мокрый звук, который сводит с ума.

У меня трясётся всё тело. Мышцы живота напряжены до каменной твёрдости, ноги дрожат, как в лихорадке.

И единственное, что удерживает меня от падения в эту пучину чистейшего, животного наслаждения – это железная хватка Демида.

Он мой якорь в этом шторме. И сам шторм.

– Пиздец как ты течёшь. Буквально капаешь на мой член, – я жмурюсь от пошлых фраз мужчины. – Вот так, девочка. Покажи, как сильно ты меня хочешь.

Внезапно его рука отпускает моё бедро. Грубые пальцы впиваются мне в подбородок, с силой, поворачивая моё лицо к нему.

Я не успеваю даже пискнуть – мужские губы налетают на мои, захватывая, поглощая.

Его язык грубо проникает в мой рот, влажный, горячий, с привкусом табака и чего-то дикого, мужского.

Демид не целует – он помечает. Заставляет почувствовать его вкус, его дыхание, его абсолютный контроль надо мной.

Он целует с такой же неумолимой силой, с какой его бёдра толкаются в меня сзади.

Потеряв зрительный контакт с комнатой, утонув в этом поцелуе, я становлюсь ещё более уязвимой для ощущений снизу.

Каждый толчок его члена по моим складкам, каждый удар по клитору теперь отдаётся эхом во всём теле, достигая губ, сплетённых с его губами.

Это порочная петля обратной связи: стоны, которые он собирает языком, рта, вызван тем, что он делает ниже пояса.

Возбуждение зашкаливает. Мужчина толкается, не переставая целовать.

Его язык в моём рту движется в том же похабном ритме, что и его член между моих ног.

Тело содрогается. Непроизвольные спазмы прокатываются по животу, сводят икры. Я на грани.

Та самая грань, где удовольствие становится почти неотличимо от боли, где сознание готово отключиться, лишь бы не разорваться от перегрузки.

Неправильность происходящего кричит где-то в последнем уцелевшем уголке мозга. Это грязно. С почти незнакомым, опасным мужчиной.

Но при этом… Жажда происходящего – это чёрная дыра, которая засасывает этот крик, этот стыд, и превращает в топливо.

В сладкий, густой нектар, который струится по моим внутренностям и требует одного – сдаться.

Где-то на периферии сознания доносится громкое, яростное шипение.

Кофе убегает из турки, заливая раскалённую плиту чёрной, пенящейся лавой. И я – следую его примеру.

Тот самый стоп-кран, который я так отчаянно держала, ломается в руках. Я взрываюсь.

Мир гаснет. Звуки стираются в сплошной белый шум. Зрение заливает молочно-белая пелена, сквозь которую мелькают лишь цветные вспышки.

Я кричу. Голос не слушается, превращается в протяжный, хриплый стон, который рвёт горло.

Мышцы влагалища сжимаются в бешеном, пульсирующем ритме. Я выгибаюсь дугой, тело бьётся в конвульсиях наслаждения, которое слишком велико, чтобы его вместить.

Это больно. Это божественно. Это конец и начало всего.

В этом хаосе я почти не чувствую, когда движения Демида становятся резкими, хаотичными.

Мужчина с рычанием прижимает член к моему вздрагивающему лону. Его сперма вырывается мощными, пульсирующими толчками, заливая мои половые губы.

Его запах, густой, мускусный, смешивается с моим и с горелым кофе, завершая эту картину абсолютного падения.

– Вот так, бля, – его голос пробивается сквозь шум в моих ушах. – Охуенно. И всё – как просила.

Как в тумане, я пытаюсь понять. Голова – вата. Мысли – разбитые осколки, которые не складываются.

– Как просила? – я не понимаю.

– Никакого траха сразу, – напоминает он, и в его тоне слышится откровенная, хищная усмешка. – Лёгкое удовольствие.

– Но мы же…

– Это был не трах, бельчонок. Это был только разогрев.