Глава 16. Самойлов

Охуенно. Отлично. Точно. Как надо. Разряжаешься – и мир на секунду встаёт на свои, блядь, места.

Никаких схем, контрактов, войн за передел. Чистая химия. Гормоны растекаются по венам густой, тяжёлой волной, выжигая из башки весь шлак.

В ушах до сих пор слегка звенит от её сладких криков. Это – лучшая похвала. И самый мощный афродизиак.

Я ведь даже, по сути, не начинал. Так, потеребил снаружи, поигрался. А её уже вывернуло наизнанку. Кончила на моём члене, как по заказу.

И похуй, что я до этого думал «на разок пойдёт». Раза-то и не было. Было галимое трение. Поэтому и хочется ещё.

Девчонка внезапно начинает суетиться. Как будто только сейчас дошло, в каком виде она стоит.

Рывком нагибается, хватает с пола свои шорты. Тянется, вытягивается. И её задница – круглая, упругая – выпячивается прямо перед моим лицом.

Блядь. С такой жопой ей, конечно, ничего не надо делать в жизни. Повернулась – и ей всё достанут.

Только что кончил, а член, обмякший и чувствительный, уже снова дёргается, наливаясь кровью.

Обычно суетливых не люблю. Это из той же оперы, что и проблемные. Шум, движение, эмоции – всё это хаос.

Но в этой девчонке это забавляет. Не раздражает, а именно смешит. Как она сейчас скачет на месте, пытаясь одной рукой натянуть шорты, другой – прикрыть грудь.

Как белка, которая нанюхалась каких-то ягод и теперь мечется по клетке.

– Ты! – выпаливает она вдруг. – Ты тут… Ты тут всё испортил!

– Если ты так за оргазм поблагодарить пытаешься, – натягиваю боксеры. – То пока так себе получается.

– У тебя явно какое-то девиантное поведение! Отклонение в сторону постоянных, навязчивых мыслей о коитусе! У тебя в голове только это!

– О чём ты вообще, блядь, базаришь?

– О том, что в этой квартире, с сегодняшнего дня, разговоры о сексе запрещены! Да! Абсолютно! И… И вообще! Мне надо в душ! А ты…Ты убери тут! Из-за тебя кофе убежало! И плиту испортил! Это надо отмывать!

Я стою и охуеваю. Медленно, но верно. Девчонка, только что кончившая у меня на члене, теперь читает мне лекцию.

Нормально так. Заебись.

Нужны ещё причины, почему я с бедовыми не связываюсь?

Сама о мой хуй тёрлась, а виноват, выходит, я. Я – девиант. Я – нарушитель спокойствия. А

ещё – я теперь за плиту отвечаю.

Полный, блядь, фарш. Цирк с конями.

Смотрю на чёрную, пригоревшую кашу из кофе. На грязную турку. Блядь.

Морщусь от горелого запаха. Только из-за этого собираюсь избавиться от чёрной жижи.

Сюр какой-то. Анекдот.

Лучшее напоминание, что нахрен мне такое надо. Закончатся разборки – съебусь отсюда побыстрее.

Проблемы – на работе должны быть. В личном мне такое нахер не упало.

Засыпаю в промытую турку новую порцию кофе. Ассортимент у девчонки – так себе.

Надо будет сказать Егору, чтобы подогнал нормальный. Вроде девчонка медик, а сама такую херь пьёт.

Решив, что я сегодня, блядь, ебать какой щедрый и образцовый гость, добавляю в турку кофе на две порции.

Девчонка возвращается, когда я разливаю готовый кофе по кружкам. Оборачиваюсь к ней.

И просто ахереваю.

Кружка в руке замирает на полпути к столу. Мозг на секунду отказывается обрабатывать картинку.

Потому что девчонка напялила на себя хер пойми что. Это не одежда. Это – камуфляж. Психологический баррикадный комплекс.

Объёмные спортивные штаны. Серые, потёртые, мешковатые. Они больше её раза в три.

Поверх – такая же огромная, бесформенная кофта. Скрывает не то что грудь – вообще все изгибы тела. Прямоугольник.

Девчонка выглядит так, будто собралась не на кухню, а в арктическую экспедицию.

– Ты у бомжа вещи отобрала? – спрашиваю я, ставя кружку на стол.

– Нет! – она мгновенно вспыхивает, аж уши краснеют. – Это хорошие, тёплые вещи! Папа их на дачу обычно берёт, и… И вообще! Нормально я одета!

– В такой одежде только ворон гонять.

– Между прочим, я с одной вороной дружу! А других… Ну, они сами отлетают.

Я смотрю на неё. На этот комок ткани, из которого торчит только розовое, обиженное личико.

Ебанутая. Блядь, совсем ебанутая.

Не просто проблемная. Не просто странная. А именно что клинический случай.

С тараканами, воронами, трусами с пандой и кофтой на три размера больше.

Девчонка хватает свою кружку двумя руками, пятится к окну, внимательно следя за мной.

Прижимается спиной к стене, скользит боком, и в итоге забирается на подоконник.

Ощущение такое, что если я сделаю хоть один резкий шаг в её сторону – она в окно сиганёт.

И какого-то хера меня это не злит, а забавляет. Я прислоняюсь к столешнице, скрещиваю руки на груди и просто смотрю на неё.

На это живое воплощение паранойи и абсурда.

– Так, – начинает она. – Нам нужно обсудить правила проживания в моей квартире.

– Ты нихера не попутала?

– Нет. Это моя квартира. Я здесь хозяйка. И то, что ты здесь остался… Это моя добрая воля! Но раз уж так вышло, условия тоже есть. Чтобы всем было комфортно.

– Я тебя, блядь, от ебаната-Лавлова спас.

– А я тебе рану зашила! Целую дыру в боку медицинским клеем заклеила! И, между прочим, не свалилась в обморок при этом! Хотя могла бы, для драматизма. Так что у нас, считай, ничья! Ты – меня от одного бандита, я – тебя от сепсиса и неминуемой смерти в моей же спальне!

Я херею. Давно, блядь, мне девки условий не задвигали. Вообще.

Девки рядом со мной либо молчат и делают, что велят. Либо, в лучшем случае, просят что-то. Торгуются – редкость.

Последняя, кто пыталась на торг развести, была та самая приставучая девка Барса.

Которая, к слову, пиздец какой наглости набралась и торговалась, как на базаре. Но даже та – делала это аккуратнее.

А эта…

Нахожу свою пачку сигарет. Выбиваю одну, зажимаю губами. Щёлкаю зажигалкой.

Дым заполняет лёгкие, и мир на секунду становится чуть более понятным, чуть более моим.

Глушит раздражение из-за наглости этой девчонки.

– Это вредно, – тут же раздаётся её голос с подоконника. Бельчонок морщит нос недовольно. – Между прочим, курение приводит к хронической обструктивной болезни лёгких, увеличивает риск рака в разы, вызывает спазм сосудов, гипоксию тканей, нарушает…

– Заебись, – перебиваю я её, выпуская струйку дыма в сторону потолка. – Ты меня от пули зашивала, но при этом свято уверена, что помру я именно от сигареты.

– Одна негативная привычка или опасность не разрешает другую! И вообще! Мы же правила обсуждаем! А курение в помещении – это нарушение! Это… Это против санитарных норм!

– Я тебя, напомню, в дурку не засунул, чтобы не трындела. Охуеть какой добрый был, а? Мог бы. После того на мой склад завалилась.

– А я никому ничего не рассказывала! И не стану! Так что… Мы равны. Именно! И сейчас… Сейчас пора обсудить правила сосуществования!

Она пыхтит. Серьёзно так, надувает щёки, прожигает меня взглядом, в котором смешались паника, решимость и детская обида.

Сидит в своей аляповатой кофте, поджав ноги, как монах-отшельник на скале.

Пока девчонка пыхтит, её кофта съезжает с одного плеча. Достаточно, чтобы обнажить ключицу и верхушку груди.

И у меня, блядь, снова ёкает в паху. Тупая, наглая волна желания.

Сука. Да что за хуйня? Какого хера эта девчонка постоянно так влияет? Я не мальчик, я не по щелчку встаю.

Я контролирую это. Всегда контролировал. А тут – взгляд, плечо, дурацкая фраза – и всё, член живёт своей жизнью.

– Ладно, – выдыхаю я сквозь зубы, затягиваясь так, что в лёгких горит. – Выкладывай свои правила.

– Во-первых, – начинает она, загибая палец. – Руки распускать запрещено. То, что было на кухне… Это… Это была чрезвычайная ситуация. Оно не повторится.

– Конечно. Повторений не люблю. Однообразно. Скучно. Так что не переживай, бельчонок. В следующий раз нагну тебя по-другому.

Девчонка сжимается на подоконнике. Румянец заливает её щёки, уши, шею – ярко-алый, горячий, предательский.

Она прячет лицо за кружкой, но я вижу, как дрожат её ресницы, как пульсирует жилка на шее.

И я смакую это. Наслаждаюсь каждой секундой. Это редкостное зрелище – натуральная, не наигранная реакция.

Не та, что у шлюх, которые делают вид, что стесняются, чтобы побыстрее сорвать с тебя бабки

– Пошлости говорить тоже запрещено, – бубнит она из-за кружки, голос приглушённый, но упрямый. – И вообще… Это неправильно. Так не разговаривают.

– Хули ты такая зажатая, а? – выдыхаю я дымом. – Обидел кто или как? О сексе трепаться нормально.

– Нормально – говорить с близким мужчиной! С тем, кто тебя уважает, с кем у вас отношения! А не с бандитом, который то похитил, то приставал, то… То вообще!

– Всё, бельчонок, завязывай. Хватит нести эту хуйню. Ты уже кончила. На моём члене. Всё уже случилось. И оно повторится. Так нахера, блядь, загоняться, строить из себя недотрогу, если тебе реально понравилось? А понравилось. Не ври.

– Потому что так неправильно! Меня не так воспитывали! Есть правила! Нормы! Ты не можешь просто взять и…

– А кто, блядь, решает, что правильно? Училка в школе? Какой-то дед в телевизоре? Эти все, кто живут в своих уютных коробочках с наклеенными ярлыками «хорошо» и «плохо»? Они тебе за проживание платят? Они тебя от Лавлова спасли?

Я вижу, как она замирает. Как мои слова, грубые и беспощадные, бьют прямо в цель.

– Жизнь, бельчонок, она не по учебникам. И не по чьим-то навязанным правилам. Жизнь – это чтобы жить. Чувствовать. Брать то, что хочешь. Получать удовольствие там, где его дают. А не ходить и мерить всё линейкой «как принято». Чьё это «принято»? Кем? Толпой идиотов, которые сами боятся высунуть нос из своей норы? Или бабками, которые об оргазме только в газетах читали?

Я отхожу на шаг, давая ей передохнуть, но не выпуская из поля зрения.

– Если твоё «правильно» мешает тебе дышать полной грудью, кричать, когда тебе хорошо, и получать то, что ты на самом деле хочешь – то нахуй такое «правильно» надо? Подальше слать всех, кто тебе это «правильно» впаривает. Ты думаешь, им есть дело до твоего счастья? Им важно, чтобы ты была «удобной».

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. В них нет уже злости. Там – шок. Растерянность. И какое-то дикое, непривычное понимание.

Видно, как у неё в голове шестерёнки крутятся, пытаясь переварить всё, что я на неё вывалил. Она хмурится, стреляет в меня лисьим взглядом.

Я тем временем делаю глоток кофе. Горячий, крепкий, с горчинкой, которая бьёт по рецепторам и прочищает мозги лучше любого душа.

Вслед за этим – глубокая затяжка. Мятный дым заполняет лёгкие, холодной волной растекается по крови, смешиваясь с кофеином.

Получается ебучий коктейль бодрости и спокойствия. Хорошо. Просто и понятно.

– Ты всегда так делаешь, да? – наконец спрашивает девчонка. – Делаешь только то, что хочешь. И плевать на остальных? На их чувства, на правила, на… На всё?

– А почему, блядь, не должно быть похуй на остальных? – я выгибаю бровь. – Окей, отодвинем в сторону вопрос бизнеса. Возьмём чисто то, что сейчас между нами. Чисто секс. Какое, нахуй, кому дело, с кем я трахаюсь? И знаю ли я в этот момент их детские травмы, страхи и мечты?

– Ну… Другим-то действительно, наверное, никакого дела… Но… Для меня это важно! Чтобы… Чтобы понимали. Чтобы уважали. Чтобы не просто так… И если что, – она вдруг поднимает на меня глаза, и в них вспыхивает что-то оборонительное. – У меня детских травм нет! Совсем! Или… То, что меня с тарзанки не пускали мальчики прыгать, тоже считается?

Она смотрит на меня так серьёзно, так выжидающе, словно реально ждёт ответа на этот идиотский вопрос. Глаза круглые, брови домиком.

Сука. Даже знать не хочу, что у неё в башке творится. Какие там ходы, переходы, ассоциации.

Это как пытаться читать карту, нарисованную психом во время белой горячки.

Интересно, но там такие дебри, что я, наверное, помру от старости быстрее, чем зашарю её логику. В ней нет системы. Есть кавардак.

Суетливая. Проблемная. Громкая.

Чё я вообще здесь ещё делаю?

– Найди другую тарзанку, – хмыкаю я, доливая в кружку остатки кофе. – Прыгни с неё сейчас, если так припекло. И вопрос закрыт. Многие, блядь, любят дохера накручивать себе проблем из воздуха, хотя решение всегда простое. Не нравится – измени. Хочешь – возьми.

– Вроде того, чтобы не париться и просто переспать с тобой? – выпячивает она губу. – Удобно, конечно. Особенно когда это выгодно для тебя. А для меня?

– Не стоит строить из себя недотрогу и притворяться, будто не хотела. У тебя там водопад был. Так что давай без этого.

– Между прочим, это не всегда и не исключительно показатель сознательного сексуального возбуждения!

– Да. Ага. И бёдрами ты о мой член тоже от страха тёрлась, да? И всхлипывала с мольбой трахнуть – это тоже рефлекс такой, защитный? А кончала вообще случайно.

Девчонка превращается в помидор. Румянец такой густой, что кажется, будто кожу сейчас прорвёт. Глаза становятся огромными.

Девчонка открывает рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов издаёт только нечленораздельное «ы-ы-ы!» возмущения.

С гневным пыхтением она спрыгивает с подоконника. Но её штаны сползают, путаются в ногах.

Она делает неуклюжее па-де-де, хватаясь за воздух, и начинает заваливаться набок.

У неё талант, блядь, находить неприятности даже там, где их вроде бы нет.

Блядь.

Два шага быстрых шага – и я уже рядом. Перехватываю девчонку до того, как она с полом целоваться начнёт.

Прижимаю к себе. Девчонка вся горячая, дрожащая от адреналина и смущения.

Она дёргается в моих руках, как пойманная птица. Резко закидывает голову назад. И…

Естественно, сука, бедовая без проблем не может.

Бьётся темечком о мой подбородок. У меня лишь глухой щелчок челюстью, неприятное давление. А она – ойкает от боли.

Сука, но до чего же проблемная. Каждую секунду – приключение. С ней нельзя расслабиться ни на секунду.

Но при этом… Хватку я не ослабляю. Руки сами сжимаются чуть крепче, прижимая её к себе.

Чисто из инстинкта самосохранения, конечно. А то отпустишь – она либо сломает себе что-нибудь, либо натворит ещё большего пиздеца.

Именно так. Никаких других причин.