Глава 17. Самойлов

– Твоя рана! – взвизгивает девчонка. – Ой! Сядь! Сейчас же! Прекрати дрыгаться!

Она выворачивается из моих рук с неожиданной силой. В её глазах – уже не смущение, не паника.

Там горит тот самый огонь, что был, когда она склеивала мне кожу – сосредоточенный, острый, без права на возражение.

Подворачивая свои дурацкие штаны повыше, она тычет пальцем в мою сторону, заставляя отступить к стулу.

На повязке проступило пятно. Тёмное, влажное, размером с пятак. Боль ноющая, как тянущая волна, которая пульсирует в такт сердцебиению.

Но и не такое переживал. Глубокие порезы, пулевые, что похуже, рваные от осколков.

Стоять могу – значит, царапина.

– Хуйня, – отмахиваюсь я.

– О, ты врач? – в её голосе и взгляде вспыхивает что-то новое. Надежда? – Нет? Тогда сядь и молчи. Потому что тут командую я!

Она гневно встряхивает головой, и её влажные, тёмные волосы распадаются злой, брызжущей каплями, волной.

Выглядит она нелепо и властно одновременно. Подбородок задран. Брови сведены в строгую, недовольную складку.

Это не та Яна, что тряслась от страха или краснела от стыда. Это – доктор Недотрога.

Меня это забавляет. Эта хрупкая, вечно попадающая в переделки девчонка, пытается командовать.

Эмоций внутри – коктейль. Доля уважения к этой внезапной смелости. Доля раздражения от того, что приходится подчиняться.

И большая, тёплая волна того самого интереса, который не даёт мне просто взять и придушить её за такие фразы.

Я усаживаюсь на стул. Интересно, что она будет делать.

Удивительно, но эта белка перестаёт суетиться и пыжиться, как только ставит свою аптечку на стол.

Девчонка стоит, глядя на аптечку, потом на мою рану, потом снова на аптечку.

Щёки покрываются лёгким, неровным румянцем от явного сомнения.

А потом, надув эти пухлые, обиженные губы, Яна берёт аптечку и переставляет её с оглушительным стуком на пол.

Рядом со стулом. И сама опускается туда же. На колени.

Сука.

Про лечение, про кровотечение можно забыть. Оно, может, и остановится само.

Потому что вся кровь лавиной устремляется в одну точку. В пах. Наливает, уплотняет, заставляет член тупо, нагло подниматься под тканью боксеров.

Стояк наступает мгновенно, болезненно-приятный, не спрашивая разрешения.

А у кого хер, спрашивается, не встанет в такой момент?

Девчонка. На коленях. Прямо между моих расставленных ног. Облизывает губы.

От волнения, конечно. Но члену, моему ёбаному, примитивному члену – похуй, от чего она это делает.

Ему главное – картинка. А картинка – охуенная.

Но девчонке на мои базовые потребности тоже похуй. Совсем. Она сфокусирована на повязке.

Её пальцы тянутся ко мне. Аккуратно. Осторожно. Она едва касается кожи вокруг раны, отклеивая старую повязку.

Её прикосновения лёгкие, но от них по телу бегут искры.

Каждое движение её пальцев, каждый её сосредоточенный вздох – всё это только сильнее раскачивает маятник внутри меня.

– Ой! – внезапно охает она, отдёргивая руки, будто обожглась. Начинает их дезинфицировать. – Если что, я… Я раны ещё не касалась!

– Успокаиваешь меня, бельчонок? – спрашиваю я.

– Предупреждаю! Чтобы, если что… Если ты меня засудить попытаешься за непрофессиональные действия… У меня есть свидетель! То есть, я сама себе свидетель! Я всё запомнила!

Смех вырывается из груди низким, хриплым раскатом, который сотрясает всё тело. Сразу больно в боку – дёрнул шов, но похуй.

И тут я получаю шлепок. По прессу. Несильный, но ощутимый.

Девчонка не отводит взгляд. Её глаза сужены до щёлочек, в них горит уже знакомый огонёк ярости-упрямства.

Она поднимает руку и шлёпает меня ещё раз. Точнее, чётче. Как учительница нерадивого ученика указкой.

– Не смейся, – бурчит она, и в голосе – металл. – Ты дёргаешься, и я сосредоточиться не могу. Веди себя прилично. А то я вообще тебя лечить не должна, учитывая, как ты себя вёл! Нарушитель!

До какой хери докатилась моя жизнь.

Боль в боку, стояк, который никуда не делся, и эта абсолютно сюрреалистичная сцена.

Эмоции внутри бурлят: остатки хохота, новая волна раздражения, и та самая, липкая, непобедимая волна возбуждения от её наглости и от её положения.

– Не переживай, бельчонок, – цокаю я, с трудом отлепляя взгляд от её гневного личика и тянyсь к пачке сигарет на столе. – Я уж точно не тот, кто к ментам побежит жаловаться.

– Поуважительней! – выпаливает она, не глядя на меня. – Ты, вообще-то, говоришь с дочерью бывшего полицейского.

Бля. Точно. Был такой факт в её досье. Когда пробивал её, то мелькнуло, что её отец патрульным был.

Ушёл из органов лет пять назад. Свалил на спокойную работу – охранником в какую-то контору. Оплата та же, а опасности – в разы меньше.

Вот тебе и ещё одно, жирное, подчёркнутое напоминание, что девчонка – проблемная.

Есть у меня знакомые, которые замутили с ментовскими дочками. Два брата, которые решили с органами породниться.

И нихуя хорошего там не получилось. Потому что семейная скучная жизнь – вообще не хорошо.

Я не тот, кто таскает за собой хвост из проблем и обязательств. Я – сам по себе. Мои правила. Мои риски.

Моя смерть, когда придёт её время.

И никаких дочек бывших ментов, которые будут читать мне правила проживания и пугать судом.

– Точно, – выдыхаю я дым. – У тебя батя патрульным работал.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает она, и в голосе слышен лёгкий трепет. – А… Ты искал про меня информацию? После склада?

– Думаешь, я просто так тебя отпустил тогда? Повёлся на твои красивые глазки и по доброте душевной дал уйти?

Она молчит секунду, переваривая. Потом хмурится. Растерянность смешивается с обидой, с недоверием.

Но потом она просто отворачивается, будто решила не спорить с очевидным. Возвращает внимание к ране.

И начинает работать. Видно, что страх и смущение отступают, уступая место профессиональному режиму.

Она берёт новую ватку, щипцами, аккуратно, без лишних прикосновений. Смачивает её в антисептике и начинает обрабатывать края раны.

Первый же проход ваткой по воспалённому краю вызывает резкую, жгучую боль.

Я морщусь, непроизвольно напрягаю пресс. Жжёт, саднит, потом переходит в тупую, тянущую боль, которая уходит глубоко внутрь.

Сжимаю зубы на фильтре сигареты, затягиваюсь так глубоко, что аж в глазах темнеет.

Никотин выжигает боль. Забивает рецепторы, на секунду перекрывая острые сигналы.

– Между прочим, – бухтит девчонка, прижимая свежую марлевую салфетку к ране. – У меня ведь, правда, красивые глаза. Да?

И поднимает их. На меня. Реально смотрит на меня в ожидании ответа.

И да, глаза у неё ничего такие. С золотистыми искорками вокруг зрачка, которые сейчас горят внутренним светом. Длинные, тёмные ресницы обрамляют веером.

Она нарывается на комплимент?

– Красивые, – киваю я, делая последнюю затяжку и гася сигарету. – Но отпустил не из-за них.

– Да я поняла, – бормочет она. – Ты всё проверил. А… Твой отец? Он… Чем занимается?

– Занимался. Бизнесом. Сейчас на покой ушёл. Все дела мне передал.

– Оу. Эм… Таким же… Интересным? Совсем не подозрительным и не плохим бизнесом?

Охуеть. Она всё продолжает в эту игру играть. Делать вид, что не понимает, о каком «бизнесе» речь.

Я снова начинаю ржать. Девчонка сразу же тычет мне пальцем прямо в пресс. Точнее, в кубик, ближайший к ране.

Палец её упирается в напряжённую мышцу. Её взгляд скользит с моего лица вниз, к тому месту, куда она ткнула.

Я вижу, как её зрачки слегка расширяются, как она заглатывает воздух. И только потом, будто спохватившись, она резко одёргивает руку, будто обожглась о раскалённое железо.

– Совсем мужиков не видела? – спрашиваю я. – Что, ни разу так близко не подходила?

Она молчит, упрямо глядя на рану, но её шея и уши пылают. И тут меня пронзает мысль.

– Ты целка? – стреляю вопросом прямо, без предисловий.

– Что?!

Её глаза становятся размером с блюдце. Девчонка резко отшатывается назад, как будто я ударил её током.

Её колено задевает аптечку, стоящую на полу рядом. Металлический ящик с грохотом опрокидывается набок.

Яна теряет равновесие и заваливается на задницу. Сидит там, среди разбросанных бинтов, с круглыми от шока глазами.

Бля. Интересно, если её связать – она и тогда какую-нибудь хуйню умудрится вытворить?

– Кто вообще такое спрашивает?! – возмущается она с пола, швыряя обратно в аптечку рулон бинта, как гранату.

– Тот, кто тебя трахать планирует, – отрезаю я бесстрастным тоном. – И раз у нас тут пошёл обмен вопросами – отвечай.

Она замирает с пузырьком йода в руке. Поднимает на меня взгляд, и в нём снова мелькает паника.

– А ты не ответил! – парирует она, пытаясь вернуть контроль. – Про отца! И вообще, ты увёл от темы!

– Он легальным бизнесом занимался. Своя фирма. Я не только по складам шныряю, бельчонок. Официальный бизнес есть. Остальное… Это дополнительный доход. И власть. Так понятнее?

Она пыхтит, опуская взгляд на свои руки. Старается выглядеть погружённой в процесс, но видно, как её мозг лихорадочно перемалывает информацию.

Пальцы её в свежих латексных перчатках, слегка подрагивают, когда она наливает в крышечку антисептик.

Она вся – сплошное противоречие. Надутые губы, строго сведённые брови, но в глазах – неподдельный интерес и растерянность.

– Я не… – начинает она, шумно сглатывая, будто ком в горле стоит. Голос срывается на хрип. – У меня был парень… В универе. И… Мы…

– Походу, херовый тебе парень достался, – заключаю я, не дожидаясь конца. – Если после него ты настолько зажата и пугана от одного вопроса. Хороший мужик должен раскрепощать, а не зажимать. Или он просто руки не до того места донёс?

– Не все так пошло и свободно говорят, как ты! И то, что я не вешаюсь на первого встречного, не значит, что я зажата! Это значит, что у меня есть принципы и самоуважение!

– А вот то, что обычный вопрос о девственности тебя в истерику вгоняет и аптечку опрокидывает, – значит.

Девчонка ничего не отвечает. Лишь смотрит на меня недовольно и зло. Словно пытается испепелить взглядом.

Но надолго её не хватает. Она снова отворачивается, с фырканьем обрабатывает руки новым раствором (третий раз уже, параноичка), и возвращается к моей ране.

Её прикосновения увереннее, но от этого не менее неприятны. Антисептик жжёт, как адское пламя.

Она пыхтит, всем видом показывая, что раздражена моим поведением, моими словами, моим существованием.

Но молчание её долго не держит. Слишком много вопросов вертится в её голове. Слишком много противоречий.

– Так… – начинает она осторожно, не отрывая взгляда от своей работы, будто разговаривает с раной, а не со мной. – Если у тебя есть нормальный, легальный бизнес… То зачем тогда… Склады?

– Потому что всё с логистикой связано, – отсекаю я коротко. – И аккуратнее с вопросами, бельчонок. В следующий раз, если узнаешь лишнее, я не отпущу.

– Мне просто понять хочется. Зачем лезть туда, где опасно, где стреляют, где тебя самого могут… Ну, ты понял. Если есть нормальный доход, честный.

Честный. Забавное слово в её устах. Она живёт в чёрно-белом мире: честно – нечестно, опасно – безопасно.

Не понимает полутонов. Не понимает, что иногда опасность – это и есть гарантия безопасности.

– Потому что это другой доход, – объясняю я, смотря, как её пальцы скользят. – И дело не только в бабле. Дело в связях. В тех людях, которых ты знаешь, которые тебе должны. В рычагах. Вот смотри: если кто-то из моих «легальных» партнёров решит, что я ему не угоден, попробует прессануть – у него ничего не выйдет. Потому что я выстроил защиту. У меня есть люди, которые могут «поговорить» с его людьми. У меня есть оружие, которое может его заставить замолчать навсегда. Ты не можешь выстроить империю только на бумажках и договорах. Крыша должна быть железной. Иначе тебя сожрут.

Она молчит, впитывая. Её брови слегка сдвинуты, губы поджаты. Видно, как в голове идёт борьба между осуждением и… Пониманием?

Нет, не пониманием. Признанием факта. Что мир устроен не так, как в её учебниках.

– Встречный вопрос, бельчонок, – говорю я, меняя тему.

– В плане? – она затягивает повязку.

– Ты в больничке пашешь. На врачиху учишься. А при этом – скандальные статейки пишешь. Лезешь, куда не просят. Для чего?

Она стыдливо поджимает губы. Отводит взгляд. Её пальцы, теперь без перчаток, нервно теребят край новой повязки, проверяя, хорошо ли держится.

– Это не статейки, – бормочет она обиженно. – Это правда. Её нужно говорить. А то все молчат, а потом дети травятся.

– Героиня? И всё? – хмыкаю я. – Ну-ну.

Она ничего не отвечает. Вместо этого начинает уборку. Рваными, резкими движениями сгребает в кучу окровавленные ватки, грязные бинты.

Наводит порядок в аптечке, стреляя в меня редкими взглядами.

– Потому что… – выдыхает она наконец, и это не уверенный ответ, а сдавленная капитуляция. – Да, это быстрый доход. В больнице платят копейки, пока ты студент. Стипендия вообще смех. А статьи… Катя, моя подруга, она работает в журнале. Она платит. Хорошо платит. За скандальные темы. Это способ оплатить эту квартиру. И при этом сделать что-то хорошее.

Последнюю фразу она произносит уже громче, с какой-то болезненной надеждой в голосе.

– Вот тот Лавлов! – вспыхивает она. – Он в детском кафе! Детском! Продавал непонятные продукты, воду за соус выдавал, крысы там бегали! Это же нельзя! Кто-то должен был сказать!

– Значит, – тяну я. – Даже если бы тебе бабки не платили за эти разоблачения, ты всё равно бы этим занималась? Лезла бы в такие жопы, как к Лавлову? Наплевав на риск? Просто потому, что «нельзя»?

Вопрос висит в воздухе, острый и беспощадный. Он снимает с неё удобную маску «я делаю это ради денег» и требует чистого ответа.

Кто ты, бельчонок? Расчётливая стерва или глупая идеалистка?

Девчонка замирает. Всё её тело будто каменеет. Полотенце безвольно повисает в руке

– Да, – говорит она тихо, но твёрдо. – Наверное… Да. Потому что иначе… Иначе никто не скажет. И будет так же.

– Значит, бельчонок, – цокаю я. – Мы с тобой в чём-то похожи.

Она моргает, не понимая.

– Тебе тоже, выходит, хочется не только денег и тихой жизни. Тебе тоже подавай адреналин. Ощущение, что ты что-то решаешь. Что твои действия имеют вес.

Я делаю паузу, давая словам осесть. Смотрю, как она слушает, заворожённо, будто впервые слышит такое про себя.

– Только я свой адреналин добываю через силу, через оружие, через власть над ситуацией. А ты – через свои статейки. Разные методы. Но корень – один.

И внутри у меня это осознание отзывается странным эхом. Каким-то больным оттенком признания.

Родства душ, пусть и извращённого.