Глава 18

Присутствие Самойлова – это как жить в одной квартире с работающим реактором. Невидимым, но ощутимым на уровне костей.

Мужчина странно влияет на меня. Не так, как должен влиять похититель и бандит. И не так, как влияет просто незнакомый мужик.

Мне неловко. Постоянно. Мне неловко, когда он проходит мимо, и его плечо почти касается моего, а воздух сгущается от его запаха – кожи, табака, парфюма.

Мне неловко есть на кухне под его тяжёлым, оценивающим взглядом, будто он не просто смотрит, а сканирует.

Но одновременно… Мне жарко. Кожа на спине и руках покрывается мурашками, когда я чувствую его взгляд на себе.

Это противное, стыдное, неконтролируемое тепло, которое заставляет меня краснеть и прятать глаза.

А ещё… Меня постоянно… Тянет к нему. Посмотреть на него украдкой. Прислушаться к низкому тембру его голоса, когда он говорит по телефону.

Каждый раз, когда мы оказываемся в одном помещении, воздух вокруг словно электризуется.

Напряжение висит между нами невидимой, упругой плёнкой.

Два дня проходят как в тумане. Жарком, душном, наполненном этим напряжением.

Я пытаюсь жить своей жизнью: убраться, почитать что-то по учёбе, сварить суп. Но всё время настороже.

К счастью, у меня получается убедить этого упёртого бандита, что ему, с дырой в боку, нужен отдых.

Я использовала весь арсенал: и строгий взгляд (уверена, он был впечатляющим!), и медицинские термины про риск сепсиса.

Кажется, подействовало. Ну, или он просто решил, что пока ему здесь выгоднее отлежаться.

Ну и… Ему много звонят. Очень. Кажется, его «официальный бизнес» и «неофициальные дела» не могут без него и пяти минут.

У мужчины просто нет времени приставать ко мне! Он только зыркнет на меня тем своим похотливым взглядом, как тут же – тр-р-р-р! – его телефон.

И Демид с рычанием отворачивается, начинает говорить низким, опасным голосом о каких-то «поставках», «контроле» и «разборках».

Так что два дня проходят в странном, зыбком, но всё же спокойствии. Никто не ломится в дверь. Никто не стреляет.

Я даже начала привыкать. Никогда не думала, что бандит в моей квартире начнёт казаться чем-то нормальным.

На самом деле, жить с Демидом – не так ужасно, как я представляла в первые часы после «поселения». Даже выгодно немного.

Егор или другие люди Самойлова постоянно что-то привозят. Не спрашивая. Просто появляются с пакетами.

И не только еда. Вчера привезли новую плиту! Потому что на прошлой постоянно кофе убегал.

Ага, как будто это не вина Демида, который постоянно смущает и отвлекает меня!

Ну да ладно… Обновочкам я всегда рада.

Жить с криминальным авторитетом – странный способ экономии, но что поделать.

Как говорится, если жизнь подкинула тебе бандита – заставь его… Оплачивать коммуналку? Нет, не то. В общем, вы поняли.

А ещё с каждым часом я узнаю о Демиде что-то новое. Маленькие, странные детали, которые складываются в мозаику совсем не того монстра, каким он казался на складе.

Например, он фанатик кинзы. Буквально добавляет её везде. А в кофе он всегда добавляет щепотку корицы

И кофе Демид пьёт чёрным, крепким, таким, от которого у меня сердце выпрыгнуть готово.

Я узнаю, что он спит на правом боку, даже с ранением, и во сне иногда хмурится, будто видит что-то неприятное.

И вообще – спит очень чутко, в любой момент ожидая нападения.

И Самойлов – фанат порядка! Если я оставляю на столе невымытую чашку, он молча ставит её в раковину с таким видом, будто совершает казнь над врагом.

И с каждым таким открытием что-то во мне теплеет. Не сразу. Неосознанно.

Как будто ледяная стена страха и неприязни потихоньку подтаивает, обнажая что-то другое.

Моё отношение к нему теперь – это густой, противоречивый коктейль. И я не знаю, как усмирить эту чертову тягу.

А ещё – Демид точно, стопроцентно, человек с девиантным поведением. Он вечно красуется своими кубиками!

Ну, хорошо, не красуется специально. Но он ходит по квартире в максимально допустимом количестве одежды. То есть, в её почти полном отсутствии.

Хотя… Признаюсь. Если бы я убила вечность в тренажёрном зале ради таких кубиков – может, я бы тоже немного похабничала.

– Демид!

Я возмущённо вскрикиваю, когда мужчина заходит на кухню. Вот! О чём я и говорила!

На мужчине – одно полотенце. Оно сидит низко на бёдрах, завязанное слабым узлом сбоку.

Он только что вышел из душа. Кожа его влажная, блестящая под светом кухонной лампы.

Капли воды застряли во впадинах между кубиками пресса, стекают медленными ручейками по рельефу живота вниз, туда, где…

Остановись, Яна. Остановись!

Мышцы плеч и спины играют под кожей при каждом движении. Он огромный. Горячий. И… Обнажённый!

– Что? – глухо спрашивает мужчина.

Я не могу ответить. Язык прилип к нёбу. Весь воздух словно выкачан из кухни. В горле пересохло.

А внизу живота появляется тяжесть. Тупая, сладкая, знакомая. Разливается теплом по внутренней стороне бёдер и заставляет меня неосознанно сжать ноги.

Я резко, судорожно втягиваю воздух, пытаясь потушить пожар, который полыхает у меня в венах и стучит в висках.

Сосочки на груди предательски набухают и трутся о ткань, и я яростно желаю, чтобы на мне была не тонкая пижама, а скафандр.

Это всё чертовы гормоны!

Повышенный выброс адреналина и норадреналина из-за стрессовой ситуации (полуобнажённый самец в личном пространстве)!

Это биология! Физиология! Это не я!

Но почему же тогда мои глаза сами прилипают к той капле, что сейчас скользит по яремной выемке вниз, к ключице?

– Оденься! – вырывается у меня хриплый, сдавленный крик. – Демид, правила!

– Ты ещё не поняла, бельчонок? Я живу только по своим правилам.

– Потому что ты наглый, беспринципный, твердолобый и… И… И социально дезадаптированный индивидуум с явными признаками нарциссического расстройства!

– Всё это звучит как комплимент. Спасибо, бельчонок. Ты тоже ничего.

Я закипаю. Раздражение и смущение смешиваются в ядовитый коктейль, который бурлит у меня в груди и рвётся наружу.

Мне хочется развернуться и швырнуть в него эту дурацкую кружку. Вот что за раздражающий мужчина?

Турка едва не выскальзывает из дрожащих пальцев, когда Самойлов прижимается к моей спине.

Я чувствую жар его кожи через ткань. Чувствую, как полотенце на его бёдрах мягко упирается в мою поясницу.

И нейроны памяти тут же вспыхивают. Напоминают, как на этом самом месте Демид доводил меня до оргазма.

Возбуждение, которое только что было «лёгким», теперь накрывает с головой, густое, сладкое, пахнущее мужчиной и корицей.

– Куда собралась? – уточняет мужчина.

– Мне нужно на учёбу. И на работу! – произношу я с упрёком, стараясь звучать твёрдо. – У меня, в отличие от некоторых, есть обязанности. Я не могу постоянно сидеть тут и присматривать за тобой.

– Правильно. Лучше за трупом. Так хотя бы спокойнее. Не дёргается.

– Ты не умрёшь. Твоя рана хорошо заживает. Края чистые, воспаления нет, повязка сухая. И вообще… Ты выглядишь отлично.

– Конечно. Ни разу ведь не бывало, чтобы пациент, шедший на поправку, внезапно ласты склеил.

Я резко поворачиваюсь к мужчине. В груди возникает острое, покалывающее беспокойство.

Демид подтрунивает надо мной. Шутит. Я знаю, что для такого громилы, видавшего виды, эта рана – царапина.

Но в душе скребут сомнения. Противные, навязчивые. А что, если что-то случится?

Меня начинает грызть страх. Если с Демидом что-то случится, пока меня не будет…

Пока я стою в нерешительности, Самойлов забирает у меня турку и разливает кофе.

А потом берёт с полки маленькую стеклянную баночку и щедро насыпает в мою кружку ванильный сахар.

Я замираю. Удивление бьёт, как тонкий ледяной дождь, смывая на мгновение все сомнения.

Демид заметил. Эту мелкую, никому не нужную деталь. Что я кладу в кофе ванильный сахар.

Я смотрю на кружку, потом на его профиль, пока он доливает в свою порцию щепотку корицы.

Не только я подмечала его привычки. Демид тоже. Он видел. Запоминал. И даже… Учитывал?

В груди что-то тает. Появляется странное, тёплое ощущение. Благодарности и… Радости?

Ведь не просто так Демид запомнил эту деталь?

– Мне надо работать, – произношу я растерянно. – Демид… Если тебе вдруг станет плохо… Ты же можешь… Ну, вызвать того врача? Того, который приходил? Или Егору позвонить? Они помогут. Быстрее меня.

– И он приедет вовремя, конечно, – скалится Самойлов. – Хотя… «Вовремя» – понятие растяжимое. Вовремя для укола обезболивающего или вовремя для констатации смерти – большая разница.

– Прекрати говорить такие ужасные вещи! Но я… Я и так уже много пропустила. Притворялась больной. Если я пропущу ещё смены, то… У меня совсем не будет денег на квартиру. И тогда… Тогда…

Я не договариваю. Картина будущего рисуется мрачная и унизительная: звонок от хозяйки, выселение, чемодан на улице. А потом…

А потом что? Возвращаться к родителям с хвостом позора? Искать новое жильё без гроша за душой?

Паника, острая и липкая, начинает заполнять грудную клетку.

– Всё уже оплачено, – Самойлов перебивает меня на полуслове.

Он делает ещё одну затяжку, медленную, глубокую. Дым выходит из ноздрей тонкими струйками, окутывая его резкие черты лёгкой, серой дымкой.

Демид выглядит небрежно-величественно. Как будто решение мировых проблем для него – дело двух затяжек.

– Как это? – спрашиваю я тупо, хмурясь. – Что оплачено?

– Вот так, – хмыкает Демид. – Сказал Егору. Тот проплатил твою аренду. Вперёд. И работу твою «уладил». Типа, продлил больничный, оформил всё. Вопрос закрыт. Ты никуда не идёшь. Остаёшься дома.

Информация влетает в мозг, но не усваивается. Она просто крутится там, как бешеная белка в колесе.

И в этот момент из ошарашенности прорастает что-то другое. Острое. Колючее.

– Ты не можешь решать за меня! – вскрикиваю я. – Кто тебя вообще просил? Я сама разберусь со своими делами! Ты не можешь приказывать мне!

– Вообще-то, – перебивает мужчина меня. – Могу. И делаю это.

Я пыхчу от возмущения. Сердце колотится не от страха, а от чистой, несдержанной ярости.

Но все слова, все протесты вязнут в горле, когда мужчина начинает двигаться

Он надвигается на меня, и я, повинуясь инстинкту, отступаю. Шаг назад. Ещё. Пока холодная, гладкая поверхность холодильника не впивается мне в спину.

Дальше отступать некуда.

Самойлов нависает надо мной. Он ставит ладони на холодильник по бокам от моей головы, загораживая всё.

Его тело не касается моего, но жар от него – ощутимый, сильный. Такой, что вновь распаляет искорки под кожей.

Я ненавижу себя за эту реакцию. Ненавижу, что даже сейчас, когда Демид продавливает меня своим контролем, моя физиология кричит «да».

– Пока я здесь – ты здесь, – чеканит Самойлов. – Кто знает, куда ты дёрнуть попытаешься в своей глупости. Может, пойдёшь в ментовку что-то бормотать. И

– Я не собиралась! – вырывается у меня обиженный протест.

– Возможно. А возможно – тебя перехватит кто-то другой. Те, кто меня сейчас ищут. Захотят узнать, где я. А ты – слабое звено. Пока меня ищут, бельчонок, ты тоже под ударом.

От этих слов по моей спине пробегает ледяная волна. Всё внутри сжимается от страха, паника пульсирует в висках тяжёлым, отчётливым ритмом.

– Пару дней – и всё закончится, – продолжает мужчина. – Я разберусь с теми, кто ищет. Но пока… Ты постоянно будешь рядом со мной. Или…

– Или?

– Или подо мной. Выбора всегда два, бельчонок.