Глава 17

Винсент извлек из воздуха потрепанный том, раскрыл где-то посередине.

– Вот схема.

Но в книгу вцепился инквизитор прежде, чем я успела сунуть туда нос.

– Я должен убедиться, что вы не пытаетесь меня обмануть.

– Пожалуйста, – Винсент разжал пальцы. – Только аккуратней, прошу. Это семейная реликвия.

– Вы же сирота.

– Но семья-то у меня теперь есть. – парировал Винсент. —Так почему бы этому сборнику не стать семейной реликвией?

Семья… Это я-то – семья?

Если детдомовские записи не врали, моей матерью была уборщица с рынка, мигрантка без документов, разродившаяся в обсервации. Она сбежала из роддома до выписки – ведь если отказываться от ребенка официально, пришлось бы всю жизнь платить алименты, и значит, о ее позоре узнали бы все. Что ж, хоть в мусорный бак меня не сунула, и на том спасибо.

Имя мне дали в детдоме, фамилию придумали по дню недели, когда я родилась. Сначала я мечтала, что мама найдется и меня заберет. Потом – что удочерят, но всегда находился кто-то младше, симпатичней, ласковей: я-то всегда была замкнутой. Повзрослев, я надеялась, что у меня будет своя семья – и тоже не срослось. Не помогли ни кулинарные курсы, ни уроки вязания. Что-то, видимо, я делала не так, любые отношения заканчивались одинаково. А теперь – семья? Все это казалось жестокой шуткой. Да я даже не знаю, какой бывает семья у нормальных людей!

И не узнаю, если не заставлю себя перестать думать обо всякой ерунде и не сосредоточусь на происходящем. Инквизитор уже вернул книгу Винсенту, а тот передал ее профессору Стерри и остальным – тоже чтобы убедились, что никакого подвоха нет. Профессор, пробежав глазами страницы, протянул том мне, смерив меня оценивающим взглядом. Словно сомневался, что справлюсь.

Я послушно приняла книгу, посмотрела на раскрытую страницу и мысленно охнула. Они серьезно? Может быть, для профессора некромантии схема в самом деле была элементарной. Или для местных, которым большинство символов знакомо. Хотя Винсент упоминал давеча, что в магии используется алфавит древнего языка, на котором давно никто не говорит и не пишет. Но для меня… Китайские иероглифы, и те кажутся понятней. Была бы художником, может, просто перерисовала бы, не вдумываясь. А так…

Нет, отставить панику! Как будто мне впервой разбираться в сложных вещах. Когда я в первый раз заглянула в микроскоп, увиденное показалось мешаниной цветных линий и пятен. Ничего, прояснилось со временем. Ну да, на экзамене по патану перепутала микропрепарат аппендикса с маточной трубой, но разобралась же, в конце концов. Значит, и тут разберусь.

– Сколько у нас времени? – прошептала я, глядя на Винсента.

– Сколько угодно, – ответил он, не понижая голоса. – Пока не начнешь вливать силу в символы.

«Сколько угодно», ага. Главное, чтобы мы все не состарились к тому времени, как я увижу в этом хаосе линий хоть какой-то порядок. Впрочем, нет, с голоду помрем до того.

Винсент достал из воздуха мел, так же, как раньше – книгу, и добавил:

– Советую начать с центра.

Центр. Единственная часть схемы, показавшаяся мне понятной. Я мысленно хихикнула. Центр представлял собой круг с вписанной пятиконечной звездой. Пентаграмма, внутри которой должен стоять испытуемый. Прямо демон в заточении. Хотя ни один демон Винсенту и в подметки не годится.

– Что тебя так развеселило? – шепнул он.

– Потом расскажу.

Если оно у нас будет, это «потом».

Он шагнул на середину площадки.

– Если готова, начинай. Больше я ничего не смогу тебе подсказать, пока не будет ясно, что я в здравом уме.

Не готова и вряд ли буду готова. Но деваться некуда. Или я все сделаю правильно, или его казнят как «порченого», а меня – как ведьму.

Я очертила вокруг него звезду, радуясь про себя, что идеальная форма не важна, главное, чтобы правильно были изображены символы. Винсент кивнул и произнес в пространство:

– Не буду стоять столбом, с вашего позволения.

Уселся по-турецки в центре пентаграммы, сложил ладони на колени и прикрыл глаза – ну прямо статуя Будды, которого не волнует ничто сущее. Кто-то хихикнул, кто-то зашептался. Я не стала обращать внимания, снова вгляделась в книгу. Разум, наконец, начал вычленять из мешанины символов ритм – так бывает, когда разглядываешь вязальную схему: хаос складывается в орнамент, стоит чуть отстраниться и поискать закономерность. Вот так…

– Поправь. – Стерри сунул мне в руку мокрую тряпку. – Да, вот тут неточность…

– Вы должны свидетельствовать, а не помогать! – взвился инквизитор.

– Свидетельствовать, что все перенесено верно, – не смутился профессор. – А как я смогу это сделать, если в схеме окажутся неточности?

Какое-то время ничего не происходило. Я старательно разрисовывала асфальт, инквизитор наблюдал за мной, будто гаишник на экзамене по вождению, ректор негромко переговаривалась со Стерри. Винсент клевал носом, словно был совершенно уверен в исходе испытания. Хотя… для него это вторая бессонная ночь подряд – прошлую он провозился со мной, а потом, судя по всему, узнал о смерти друга. Немудрено, что сморило.

Поняв, что прямо сейчас ничего интересного не случится, зеваки начали рассасываться. И когда я, наконец, выпрямилась и окинула взглядом дело рук своих, вокруг осталось не больше десятка свидетелей. Винсент открыл глаза, легко поднялся. Внимательно оглядел разрисованный асфальт вокруг себя и едва заметно кивнул мне.

– Все верно, и я готов подтвердить это под присягой, – сказал Ной.

Ректор обошла пентаграмму кругом, отступила назад.

– Все верно, и я готова подтвердить это под присягой.

Старик молчал. Я еще раз оглядела схему. Твою ж… случайно или намеренно, обходя схему, ректор размазала ногой «хвостик» у одного символа.

– Прошу прощения, – вмешалась я. – Мне нужно кое-что подправить.

Стерри удовлетворенно кивнул.

– Но два свидетеля сказали… – начал было инквизитор.

– Нет, – вмешался старик. – Ной заверил, что все верно до того, как схема изменилась. Случайно. – Он бросил многозначительный взгляд на ректора. – Мы все устали и можем ошибаться.

– Да… я не заметила, – промямлила ректор. – Приношу свои извинения.

Я снова присела над схемой, краем глаза заметив, каким взглядом одарил начальницу Винсент. Так… Нет, не буду гадать, что между ними. Не сейчас. Как не буду думать и о том, что случилось бы, не заметь измененный символ профессор Стерри и я вслед за ним. Появится возможность – спрошу. Но что-то мне подсказывает, что это информация из разряда «меньше знаешь – крепче спишь».

Ной повторил сказанное раньше – я заметила, что перед тем, как произнести ритуальные слова, он снова внимательно оглядел схему. Вслед за ним и остальные повторили осмотр.

– Давай, девочка, – сказал Стерри. – Немного осталось. Вливай силу.

Только бы получилось! Меня снова затрясло, а в голову полезли мысли одна страшнее другой. Что, если ничего не выйдет? Или опять сработает какая-то хитроумная ловушка? Да, я своими руками расчерчивала схему, но я и в прошлый раз все сделала сама. Что, если разум Винсента в самом деле под контролем? Не моим, разумеется, но, если подумать, эта скоропостижная женитьба – сущее безумие. Покажите мне нормального мужчину, готового жениться на девице, которую он знает едва ли два дня и с которой даже толком не переспал! Что, если все это часть какой-то сложной игры? Не получилось убить, так подставить…

Я отогнала эти мысли. Как бы там ни было, деваться некуда. Потянулась к силе – с каждым разом это давалось все проще. Представила, как туман собирается на линиях и символах.

Ничего не произошло, хотя я отчетливо видела, что сила действительно концентрируется в схеме.

– Добавь, – еле слышно подсказал Стерри.

Добавить? Как именно? Представить, будто туман силы густеет, оседает на символы, точно капли росы? Да, получилось. Схема засияла ярким, почти дневным светом, лишь легкий холодный оттенок выдавал ее природу. Свет потек к Винсенту, обволок его. Это походило на ауру, как ее иногда рисуют – ровный ярко-синий ореол вокруг тела, словно собранный из множества лучей.

– Как могут видеть все присутствующие, – менторским тоном произнес Стерри, – Аура…

На миг я решила, что ослышалась. Потом поняла – шутит шутки все тот же странный эффект, позволяющий мне слышать местный язык как родной. Разум подбирает самое близкое из известных слов, только и всего.

– …ровная, без изъянов и искажений. Никакого постороннего влияния. Можете обойти и посмотреть.

Инквизитор последовал совету, обшаривая взглядом Винсента.

– А как выглядело бы, если бы постороннее влияние обнаружилось? – спросил девичий голос.

– Видели омуты на реке? – ответил профессор вопросом на вопрос. – Очень похоже. Черное пятно и завихрение вокруг. Ничего подобного мы не наблюдаем, профессор совершенно точно действует исходя из собственных соображений, а не под влиянием ментальной магии. Инга, отпускай. Все, что нужно, мы увидели.

Я выдохнула и выпустила силу. Тут же закружилась голова и зазвенело в ушах, повело в сторону. Винсент оказался рядом в мгновение ока, подхватил под локоть, не давая упасть.

– Сейчас пройдет, – сказал он. – Это с непривычки, слишком много силы использовала. Над контролем еще работать и работать.

Я кивнула механически, как болванчик. Неужели все? Все получилось? Все кончилось, и инквизитор отстал?

Вокруг зашевелились, задвигались, обсуждая происшествие. Похоже, сплетен хватит надолго.

– Поздравляю, Винсент, – холодный голос ректора донесся до меня словно сквозь вату. – Надеюсь, тебе не придется пожалеть о своем решении.

Он ответил так же холодно:

– Лучше сделать и пожалеть о содеянном, чем не решиться действовать и пожалеть об упущенных возможностях.

Возможностях? Ах, да. Мои знания, аналогов которым в этом мире нет. Какой настоящий ученый такое упустит? Что ж, можно выдохнуть – объяснение простое. Никаких внезапно вспыхнувших чувств. Никакого безумия. Все честно – безопасность в обмен на информацию. Надо бы радоваться, только внутри все словно упало. Наверное, просто адреналин закончился, а вместе с ним силы радоваться. Апатия – нормальное состояние после сильных эмоций. Я снова заставила себя прислушаться к разговору.

– Или сделать и пожалеть об упущенных возможностях, – загадочно произнесла ректор.

– Это вряд ли, – тонко улыбнулся Винсент. – Прошение об отпуске пришлю завтра с посыльным. Моего факультета больше нет, а мои темы в общетеоретическом курсе может прочитать профессор Стерри или Дэвид Биар.

– Я подпишу. Собираешься наслаждаться медовым месяцем?

– Именно так. – Винсент коротко поклонился. – Всего доброго.

Он подставил мне локоть, но сразу уйти нам не дали. Какие-то люди подходили один за другим. Поздравления казались натянутыми, улыбки фальшивыми, и очень хотелось исчезнуть. Прочь от толпы, от света, от сплетен. Только теперь, когда опасность миновала, я поняла, насколько устала на самом деле. Ноги еле держали, а голова казалась пустой и гулкой, как чугунок. Я улыбалась приклеенной улыбкой, молчала, предоставив мужу право рассыпаться в ответных благодарностях. Ждала, когда все это закончится, и пыталась привыкнуть к слову «муж». Получалось так себе.