Глава 21

– Да уж, с тобой не соскучишься, – голос мужа дрогнул, и стало ясно, что он тоже едва сдерживает смех. – Сюрприз за сюрпризом.

– Прости. – Я подняла голову, пытаясь придать лицу покаянное выражение, но губы сами собой расплылись в улыбке. Даже испорченного момента не было жаль – Винсент все еще оставался внутри меня, значит, останавливаться не собирался. При этой мысли я невольно облизнула губы, и в следующий миг его взгляд затуманился.

Он взял мое лицо в ладони, склонился так, что его дыхание щекотнуло кожу.

– Не за что извиняться. – Он легко и очень ласково поцеловал мне веки, щеки, невесомо коснулся губ. – Все хорошо.

Он подхватил меня под лопатки, мягко опрокинув на стол. Прихватил зубами мочку уха – я ахнула – спустился поцелуями по шее, неторопливо обвел языком ключицу. Ощущать его в себе, неподвижного, было невыносимо, я попыталась качнуть бедрами, но его тело крепко прижимало меня к столешнице, и движения не вышло.

– Не торопись. – Он поймал мою руку, прошелся поцелуями от запястья к сгибу локтя. – Раз уж так вышло, что у нас настоящая первая брачная ночь – не торопись.

– На самом деле я вовсе… не… – каждое касание его губ, вроде бы целомудренное, заставляло меня вздрагивать, – …невинная дева.

– Неважно. Тебе было больно…

– Не так уж и… – Я хотела притянуть к себе его голову, поцеловать, заставить его, наконец, двинуться – как он сам-то держится, если я уже не способна думать ни о чем, кроме этой ноющей тяжести внутри – но Винсент обхватил оба моих запястья рукой, прижал их к столу за моей головой.

– …а должно быть хорошо, – закончил он.

– Мне… будто сам не…

Он улыбнулся, склонился к моей груди, то целуя ее, то прикусывая, то дразня языком, и через несколько мгновений я уже не могла ни думать, ни говорить – только беспомощно извиваться под ним, бессвязно лепеча. Наконец, он начал двигаться – сперва медленно, мучительно медленно, постепенно ускоряя ритм, и когда я напрочь перестала понимать, на каком я свете, мой дар снова слился с его – за миг до того, как меня выгнуло под ним, когда наслаждение достигло пика. Еще несколько толчков – быстрых и неровных – и Винсент торопливо отстранился, дернулся, и плечи его опустились, когда он тяжело оперся о столешницу.

– Иди сюда, – выдохнула я. Протянула руки, но вместо того, чтобы навалиться на стол, расслабившись, Винсент подтянул меня так, чтобы я села. Впрочем, «села» – это сильно сказано, я повисла на нем, обхватив руками плечи, а ногами – талию, безуспешно пытаясь отдышаться. Если бы можно было завернуться в него, как во вторую кожу, слиться насовсем…

– Пойдем, – шепнул он.

Я застонала – шевелиться не хотелось, хотелось так и сидеть, обнимая его. Муж тихонько рассмеялся, укутал меня в свою рубашку и подхватил на руки.

– Я сама… – не слишком убедительно запротестовала я.

Он не ответил, только крепче прижал к себе. Донес до моей спальни, бережно опустил на постель. Я ухватила его за руку – думать о том, что сейчас он просто уйдет к себе, было невыносимо. Да что же это такое, я же взрослая самодостаточная женщина, и…

– Останься, пожалуйста, – прошептала я, прижимаясь щекой к его ладони.

– Конечно, – просто ответил он и вытянулся рядом. Я ткнулась лицом ему в грудь; обнимая, закинула ногу на бедро. Счастливо вздохнула, когда его руки огладили спину.

– Еще немного, и заурчу, как кошка.

Он тут же пощекотал меня за ухом, и я рассмеялась.

– Спи, – шепнул Винсент, снова гладя меня по спине. – Я здесь.

Он коснулся губами моих волос:

– Спасибо.

– За что? – не поняла я.

– Неважно. Спи.

Когда я проснулась, комнату заливало солнце. Винсент спал рядом, и на какое-то время я забыла обо всем, любуясь им. Расслабились жесткие складки у рта, лицо стало моложе и словно бы беззащитней. Волосы золотились на солнце, и я едва удержалась, чтобы не запустить в них пальцы. Прижаться, разбудить поцелуем, а потом…

Я тряхнула головой, отгоняя неуместные видения. Нашла тоже спящего красавца.

Тихонько выбралась из постели. За окном ветер качнул ветку, солнечный луч скользнул по лицу мужа, тот поморщился. Я торопливо задернула шторы: пусть отдыхает.

Как ни странно, моя сорочка обнаружилась рядом с уже высохшим платьем, чистая и разглаженная. Я с благодарностью глянула на Винсента: слуг в доме нет, значит, кроме него, некому было этим заняться. Да, наверняка не сам бегал, перетащил через пространство, так же, как вытаскивал из ниоткуда перстень и стулья, и стирал наверняка не руками. Но все же – вспомнил и позаботился.

Значит, моя очередь о нем позаботиться. Стараясь как можно меньше шуметь, я привела себя в порядок и направилась на кухню.

Едва я открыла дверь кухни, меня обдало жаром. В щель у дверцы плиты было видно, как пылает огонь. За столом у окна возилась с тестом тощая женщина. Косынка полностью закрывала ее голову, но судя по тому, как женщина двигалась, она была уже немолода. Наверное, та поденщица, про которую вчера говорил Винсент.

Сквозняк от открытой двери шевельнул муку, женщина оглянулась. Морщинистое лицо расплылось в улыбке.

– Ну наконец-то!

– Прошу прощения?

– Наконец-то господин профессор меня послушался и прислугу нанял. Где это видано – такой важный человек, и ни одной служанки в доме!

Так, похоже, белобрысый… при воспоминании о нем кольнула жалость: доброго слова не стоил, но такой страшной смерти не заслужил. Похоже, он тогда не просто пытался уязвить меня посильнее, а в самом деле решил, что я служанка. Значит, здесь встречают по одежке, и мое платье – на мой вкус вполне приемлемое – подобает носить лишь прислуге. Не то чтобы меня сильно беспокоил собственный статус в глазах остальных, и все же… Может, не так уж неправ был Винсент, собираясь сразу после храма тащить меня к портнихе. Только что я там буду делать, я же не знаю ни местных порядков, ни местной моды! Я и дома-то не умела красиво одеваться: когда на работе не вылезаешь из спецодежды, а по вечерам не ведешь активную светскую жизнь, и наряжаться-то особо некуда.

Ладно, портниха подождет. Что мне делать сейчас? Настаивать на том, что я – хозяйка дома? Так это еще вилами на воде писано. Винсент, конечно, сказал вчера, что я могу распоряжаться хозяйством, как сочту нужным, но подробности обещал сегодня, да и денег на расходы не выдал. Хороша хозяйка, которой даже продукты не на что купить!

Согласиться, что я прислуга? А почему, собственно, нет? Ничего зазорного в домашней работе я не вижу, чай не барыня. Повозимся вместе на кухне, поболтаем, с равной женщина будет явно откровенней, чем с госпожой. Может, хоть немного разузнаю, что мужу нравится, чего он не любит. Заодно и посмотрю, что здесь едят, а то поди сообрази, что готовить – не борщом же Винсента пытаться накормить, наверняка не поймет.

– Чего застыла, заходи! – продолжала между тем женщина. – Что-то ты и фартука не надела, и волосы не прибрала.

– У меня нет…

– Лучше бы на последние деньги не яркое платье пошила, а фартук и косынку! Как тебя, такую, к еде-то подпускать, не ровен час волосьев насыплешь! А на кого потом господин профессор озлится?

– А он злой? – Я сделала простодушное лицо.

– Суровый. Врать не буду – руки не поднимает и не кричит, как некоторые. Да только лучше бы кричал – иной раз как нахмурится, как глянет, так сердце в пятки уходит, думаешь, убереги, Предвечная, сейчас в жабу превратит и в окошко выкинет!

Я едва удержала смех. В жабу – вряд ли. Вот убить, поднять, снова упокоить – вполне в его духе. Но не за волос же в еде? Хотя кто его знает.

– Ладно, хватит языком молоть, – постановила поденщица. – Звать-то тебя как?

– Инга.

– А я Кэри. – Она сунулась в шкаф, протянула мне два полотенца. – Это на голову, это на пояс, а потом найдешь у кого ткань да сошьешь. Вон там – она махнула перемазанной в тесте рукой – кладовка. Возьми капусту и лук, тащи сюда, режь.

– Много резать? – поинтересовалась я.

– На пирог, вот такой примерно. – Она развела руки сантиметров на сорок. – Сейчас, пока я тесто ставлю, ты начинку сделаешь. Пока она остывает и тесто подходит, на рынок сходим, купим рыбы. И окорок как раз просолился, тоже в тесте запечем.

– Господин профессор любит пироги? – поинтересовалась я.

– Господину профессору не по чину самому готовить, а прислугу он не держит… не держал. Значит, еда должна быть такой, чтобы можно было просто взять и в рот положить, и чтобы вкусно было. Похлебка не годится, ее греть надо, а пироги можно и холодными. Мясо запеченное, ветчину. Яиц наварим на неделю… – Она подозрительно на меня поглядела. – Или он тебя нанял каждый день готовить?

– Нет. – Что бы такое придумать? – Прибраться, постирать…

– То-то я смотрю, он узел для прачки не приготовил. Обычно я ей белье относила.

Для прачки он не приготовил наверняка потому, что не до того было, но рассказывать об этом поденщице я не собиралась. Если еще неделю не потерпит, сама постираю, не переломлюсь. Хотя давненько мне не приходилось стирать руками, а уж за мужчиной – и вовсе никогда.

Я принесла из кладовки лук, капусту и взялась за нож. Пока я резала и тушила начинку, Кэри замесила тесто, накрыв кадушку чистым полотенцем, протерла стол – «неча грязь оставлять, засохнет, пока ходим», и, вручив мне корзину, велела сопровождать ее на рынок. Кошелек – не слишком туго набитый кожаный мешочек – она вытащила откуда-то с верхних полок шкафа, пояснив, что господин профессор ей доверяет и просит не беспокоить его по пустякам, а потому просто оставляет достаточную для похода на рынок сумму.

Да уж, он в самом деле не рвется общаться с посторонними. Интересно, связан ли характер с даром? И если да – темный дар достается сплошь нелюдимым типам вроде Винсента и меня? Я вспомнила истории о некромантах, в чьих замках прислуга состояла сплошь из зомби. Пожалуй, идеальный вариант. Хотя нет… негигиенично как-то. Я хмыкнула про себя. Подумала, что надо бы предупредить Винсента, но, поколебавшись, решила, что не стоит его будить. После такого денька, как вчера, наверняка будет отсыпаться до обеда.

Я впервые видела город при свете дня и не из окошечка кареты. Солнце еще не поднялось над крышами, хотя было уже довольно светло и народа на узких улицах хватало. Горожане спешили куда-то с озабоченными лицами – ну прямо как у нас по утрам. Разве что здесь я почти не видела ярких цветов: все были одеты сплошь в серое и коричневое – даже мое синее платье выделялось. И проезжая часть пустовала, хотя прохожие старались на нее не высовываться, а, переходя, оглядывались. Как выяснилось, не зря – вдруг загремели копыта, и по улице промчались трое всадников, так стремительно, что я даже толком разглядеть их не успела. Промелькнуло зеленое и красное – и унеслось, только прижимался к стене подросток, едва успевший вывернуться из-под копыт.

– Чего таращишься, – проворчала Кэри, дергая меня за рукав. – Господа куражатся. Тебя мамка что ли не научила лишний раз на них глаз не поднимать?

– Некому было учить.

– Бывает. Значит меня послушай. Неча на них таращиться, заметят – только бед прибавят. Особенно такой, как ты – молодой да видной.

Она ускорилась, словно всадники могли вернуться и «заметить». Я поспешила следом.

Многоголосый гул рынка было слышно издалека, а когда мы вывернули на площадь, мне на миг показалось, что я вернулась в наше время. Те же ряды прилавков под тентами – только не фабричных, а на грубо сколоченных козлах – те же настойчивые призывы «посмотреть» и «выбирать». Я невольно замедлила шаг, разглядывая выставленный товар.

– Чего встала, – снова дернула меня за рукав Кэри. – Я же говорила, окорок есть еще.

– А курица? – поинтересовалась я, переводя взгляд вдаль, туда, где мясные отрубы сменяли птичьи тушки. Борщ-не борщ, а от домашней лапши я бы не отказалась. И вообще, я же не завтракала еще, даже кофе не пила. Хотя о кофе, наверное, можно забыть…

Ворча и призывая следить за кошельком, которого у меня не было, Кэри протащила меня к рыбным рядам. Запах тут стоял соответствующий, а мостовую густо усыпала чешуя, так что я была куда больше занята подолом, чем окружающим, а женщина целеустремленно волокла меня вперед, пока, наконец, мы не остановились у очередного прилавка, на вид ничем не отличающегося от остальных. Но поденщица приветливо улыбнулась торговцу, завела разговор о жене и детях, и я поняла, что здесь она покупает не в первый раз. Я отступила на шаг, дожидаясь, когда она закончит с покупкой, и тут кто-то потянул меня за плечо, разворачивая.

– Агнета, где тебя носит? – прощебетал девичий голос. – Хозяйка злая – жуть, грозится, как вернешься, все ребра тебе пересчитать и на улицу вышвырнуть. Я переживаю страшно, а тебя все нет и нет!