Глава 24 · Радио

8 августа 1938 года

Радиозавод имени Козицкого встретил Сергея запахом канифоли и гулом станков.

Длинные цеха, ряды столов с паяльниками, женщины в серых халатах, склонившиеся над платами. На стенах – лозунги: «Дадим стране связь!», «Радио – оружие победы!». Портрет Ленина, портрет его самого – Сталина.

Директор завода – грузный, лысеющий, с капельками пота на лбу – семенил рядом, докладывал на ходу.

– План выполняем на сто четыре процента, товарищ Сталин. В июле выпустили триста двадцать радиостанций РБ, сто сорок – РСБ для авиации, восемьдесят танковых…

– Сколько из них прошли военную приёмку?

Директор запнулся.

– Военную приёмку?

– Сколько станций реально работают в полевых условиях? Не на стенде в тёплом цеху – а в танке, в окопе, в самолёте?

Пауза. Директор полез за платком, промокнул лоб.

– Товарищ Сталин, мы отгружаем продукцию согласно техническим условиям…

– Я спросил конкретно.

– Данных нет, товарищ Сталин. Это… это не наша компетенция. Мы производим, армия принимает.

Сергей остановился посреди цеха. Работницы за столами притихли, украдкой поглядывая в его сторону.

– Пойдёмте в лабораторию, – сказал он. – Хочу видеть, как работает ваша продукция.

Лаборатория – отдельное помещение в конце корпуса. Стеллажи с приборами, осциллографы, измерительные стенды. За столом – двое инженеров, молодых, в очках.

На столе перед ними – радиостанция РБ. Армейская полевая рация, основа связи пехотных подразделений.

– Включите, – сказал Сергей.

Инженер щёлкнул тумблером. Станция загудела, засветился индикатор. Из динамика – треск, шипение.

– Связь с приёмной станцией, – приказал Сергей. – В соседнем здании.

– Сейчас, товарищ Сталин.

Инженер покрутил ручку настройки. Треск усилился, потом сквозь него прорезался голос – искажённый, едва разборчивый.

– … база, приём… повторите… не слышу…

– Расстояние? – спросил Сергей.

– Двести метров, товарищ Сталин.

Двести метров – и уже помехи. А в бою расстояния – километры. Плюс шум моторов, разрывы снарядов, лязг гусениц.

– Увеличьте дистанцию.

Второй инженер взял переносной приёмник, вышел из здания. Через пять минут – доклад: пятьсот метров, связь есть, но неустойчивая. Через десять минут – километр, связь потеряна.

Директор стоял бледный, молчал.

– Паспортная дальность? – спросил Сергей.

– Десять километров, товарищ Сталин, – выдавил директор.

– Десять километров. А реальная – один. В десять раз меньше.

Он подошёл к столу, взял рацию в руки. Тяжёлая, угловатая, с торчащими ручками и тумблерами. Неудобная.

– Почему?

Ответил один из инженеров – тот, что помоложе. Голос дрожал, но говорил честно:

– Радиолампы, товарищ Сталин. Ленинградский ламповый завод даёт нам лампы с разбросом параметров. Каждая партия – как лотерея. Ставим в схему – работает или нет, заранее не знаем.

– Дальше.

– Антенны. По техусловиям – штыревая антенна четыре метра. В реальности такую не развернёшь – демаскирует, цепляется за всё. Укорачивают до двух метров – и дальность падает вчетверо.

– Ещё?

– Питание. Батареи – тяжёлые, громоздкие, садятся быстро. Солдаты экономят – включают рацию раз в час, на пять минут. Какая тут связь?

Сергей отложил рацию. Посмотрел на директора.

– Вы знали об этом?

– Товарищ Сталин, мы производим согласно техническим условиям…

– Я спросил: знали?

Пауза. Директор опустил глаза.

– Знал. Но план есть план. Если задерживать продукцию на доработку – план сорвём.

– И вы предпочли гнать брак?

– Не брак, товарищ Сталин! Технические условия выполнены! Если армия неправильно эксплуатирует…

– Армия эксплуатирует на войне. В грязи, под огнём, в мороз. Если ваша рация не работает в таких условиях – это не рация. Это железный ящик с лампочками.

Сергей обернулся к инженерам.

– Вы двое. Что нужно, чтобы станция реально работала на десять километров?

Молодой инженер переглянулся с коллегой. Потом заговорил:

– Первое – стабильные лампы. Нужен входной контроль, отбраковка. Или – новые лампы, с металлокерамикой, как у немцев. Но их у нас не производят.

– Второе?

– Переработать схему выходного каскада. Повысить мощность передатчика. Это увеличит расход батарей, но даст дальность.

– Третье?

– Антенна. Разработать складную, телескопическую – как удочка. Легко раскладывается, легко прячется. У американцев такие есть, я видел в журнале.

– Сколько времени на доработку?

– Если дадут людей и ресурсы – три месяца. Опытная партия к ноябрю.

Сергей кивнул.

– Будут люди. Будут ресурсы. Ваши фамилии?

– Инженер Лосев, товарищ Сталин.

– Инженер Минц.

– Лосев, Минц – с завтрашнего дня возглавляете группу доработки. Полномочия – любые. Нужны специалисты – берите. Нужны материалы – требуйте. Отчёт – мне лично, каждые две недели.

Директор побагровел.

– Товарищ Сталин, это мои подчинённые…

– Были ваши. Теперь – мои.

После лаборатории – ламповый цех.

Здесь было жарче и шумнее. Гудели печи, где выдувались стеклянные баллоны. Тянулись конвейеры с крошечными деталями – сетками, анодами, катодами. Женские руки – ловкие, быстрые – собирали лампы одну за другой.

Сергей остановился у стенда контроля. Работница – пожилая, с усталыми глазами – вставляла готовые лампы в испытательный прибор. Стрелка дёргалась, лампа отправлялась в одну коробку или в другую.

– Сколько брака? – спросил Сергей.

– Процентов двадцать, товарищ Сталин, – ответила работница. – Иногда больше.

– Почему?

– Стекло неоднородное. Вакуум не держит. Сетка кривая. Много причин.

Двадцать процентов брака. Каждая пятая лампа – в мусор. А оставшиеся – с разбросом параметров, который убивает дальность рации.

Рядом с конвейером стоял мастер – седой, в промасленном халате. Сергей подозвал его.

– Скажите честно: можно делать лучше?

Мастер помедлил. Покосился на директора, который маячил в дверях.

– Можно, товарищ Сталин. Но нужно время на каждую операцию. Сейчас – норма: сто ламп в смену. Если делать качественно – пятьдесят. План не выполним.

– А если увеличить штат вдвое?

– Тогда выполним. Но где взять людей? И оборудование? У нас печей не хватает, вакуумных насосов не хватает, стекла не хватает…

Всё не хватало. Везде – узкие места, дефицит, нехватка.

Сергей достал блокнот, записал.

– Что ещё нужно, кроме людей и оборудования?

– Технология, товарищ Сталин. Немцы делают лампы с металлокерамическим баллоном – прочнее, стабильнее. Мы – только стекло. Если бы освоить…

– Есть образцы немецких ламп?

– Есть несколько. Из трофейной техники, из Испании.

– Покажите.

В техническом кабинете мастер разложил на столе несколько радиоламп. Советские – стеклянные, хрупкие, с тонкими ножками. Немецкие – в металлических корпусах, компактные, крепкие.

– Вот, товарищ Сталин. Видите разницу?

Сергей взял немецкую лампу в руки. Тяжелее, чем советская. И явно надёжнее – такую не разобьёшь случайным ударом.

– Можете скопировать?

– Скопировать – можем. Но нужно оборудование для металлообработки. Нужны специальные изоляторы. Нужны инженеры, которые понимают в СВЧ‑технике.

– Где их взять?

Мастер пожал плечами.

– В Москве, может быть. В Ленинграде – нет таких. Уехали кто куда.

Уехали. Или – арестованы, расстреляны, сосланы. Кадровый голод, который Сергей унаследовал вместе с телом Сталина.

Он сделал ещё одну запись в блокноте.

– Хорошо. Готовьте список – что нужно для освоения металлокерамических ламп. Люди, оборудование, материалы. Через неделю – мне на стол.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

Вечером – совещание в директорском кабинете.

За столом – директор завода, главный инженер, начальники цехов. Лица – напряжённые, испуганные. Ждали разноса.

Сергей не стал их разочаровывать.

– Товарищи, я скажу прямо. То, что я сегодня видел, – это не производство. Это имитация производства. Вы выпускаете рации, которые не работают. Лампы, которые ломаются. Батареи, которые садятся за час. И отчитываетесь о выполнении плана.

Директор открыл рот – Сергей остановил его жестом.

– Молчите. Я не закончил. В следующей войне – а она будет – связь станет решающим фактором. Командир, который не может связаться с подчинёнными, – не командир. Армия без связи – толпа с ружьями. И вы – лично вы – несёте ответственность за то, чтобы эта связь была.

Он положил на стол блокнот.

– Вот что будет дальше. Первое: план по валу отменяется. Вместо него – план по качеству. Каждая радиостанция должна пройти полевые испытания перед отгрузкой. Не работает на заявленную дальность – назад, в цех.

– Но, товарищ Сталин, это сорвёт поставки…

– Пусть лучше сорвутся поставки, чем сорвётся война. Второе: группа Лосева и Минца получает приоритет. Всё, что им нужно, – давать без разговоров. Третье: ламповый цех – удвоить мощности. Найду вам оборудование, найду людей. Ваше дело – запустить.

– Сроки?

– Три месяца. К ноябрю – новая рация с реальной дальностью десять километров. К февралю – серийное производство. Вопросы?

Вопросов не было.

– И последнее. Директор.

Грузный человек вздрогнул.

– Да, товарищ Сталин?

– Вы остаётесь на своём месте. Пока. Если через три месяца ничего не изменится – пеняйте на себя.

Ночной поезд в Москву.

Сергей сидел в купе, смотрел в тёмное окно. За стеклом – огни станций, перелески, редкие деревни.

На столике – папка с документами. Отчёт Филина из НИИ ВВС, пришедший днём.

'По данным разведки, Германия начала серийное производство истребителя Bf‑109E. Новая модификация оснащена двигателем мощностью 1175 л. с. (против 960 у Bf‑109D). Скорость – до 570 км/ч. Вооружение – две 20‑мм пушки и два пулемёта.

Прогноз: к началу 1939 года Люфтваффе получит не менее 500 машин данного типа. К середине 1940‑го – до 2000′.

Пятьсот семьдесят километров в час. Две пушки. Две тысячи машин.

А советский И‑16 – четыреста сорок километров в час, два пулемёта. И новый истребитель – ещё только в чертежах.

Отставание росло. Не сокращалось – росло. Немцы работали быстрее, эффективнее, целеустремлённее.

Сергей отложил папку, потёр глаза.

Радио – одна проблема. Самолёты – другая. Танки – третья. Снаряды, обмундирование, топливо, подготовка командиров – четвёртая, пятая, десятая.

И на всё – три года. Тысяча с небольшим дней.

Успеет ли?

В дверь купе постучали. Проводник – с чаем в подстаканнике.

– Не желаете, товарищ?

Сергей взял стакан. Горячий, обжигающий – хорошо.

– Спасибо.

– Через четыре часа – Москва, товарищ. Отдыхайте.

Проводник ушёл. Сергей отхлебнул чай, смотрел в окно.

Отдыхать. Легко сказать.

Но он попытался – откинулся на полку, закрыл глаза.

Завтра – совещание авиаконструкторов. Поликарпов, Яковлев, Лавочкин. Три человека, от которых зависит, будет ли у СССР истребитель, способный драться с «Эмилем».

Потом – доклад Берии по испанским специалистам. Восемьдесят человек уже работают на заводах, ещё двести – на подходе.

Потом – Карбышев с отчётом по полигону. Штурмовые батальоны формируются, учения идут каждую неделю.

Потом – Малиновский с программой курсов для командиров. Первый поток – в сентябре.

Тысяча дел. Тысяча дней.

Поезд стучал колёсами, покачивался на стрелках. За окном – темнота, редкие огни, бескрайняя ночная Россия.

Сергей заснул – тяжёлым, тревожным сном, в котором кричали радиостанции, которые не работали, и падали самолёты, которых не успели построить.

Утром – Москва. Кремль. Кабинет.

На столе – свежая почта. Сводки, докладные, шифровки.

Одна – от Малиновского, из Валенсии.

«Ситуация критическая. Республиканский фронт на Эбро трещит. Потери катастрофические. Эвакуация последних специалистов – в ближайшие недели. Прошу разрешения на экстренный вывоз».

Испания. Он почти забыл о ней за радиолампами и штурмовыми батальонами. А война там продолжалась – и проигрывалась.

Сергей взял ручку, написал резолюцию:

«Разрешаю. Вывозить всех. Технику, документы, людей. Сроки – минимальные».

Положил бумагу в папку «исполнено». Взял следующую.

Работа продолжалась.