Глава 15

«…Зачем вы, девочки, красивых любите, — пел со сцены Федя Володин, — непостоянная у них любовь…» Этот «медленный» танец привлёк на танцплощадку гораздо больше пар, чем прошлый. Мне в спину то и дело врезались неуклюжие танцоры. Я не оборачивался, но слышал смущённое и чуть испуганное «извините». Надя прижала руку к моей груди, словно собралась оттолкнуть меня, если я снова позволю себе «лишнее». Она не смотрела мне в лицо. Посматривала по сторонам. При этом она внимательно слушала мой рассказ.

Я склонил лицо к Надиной голове — изредка ощущал на подбородке и щеках прикосновения её волос, вдыхал запах Надиных духов (сейчас я отчётливо понял: они действительно пахли ландышем).

— … Шура Семичастных, — сказал я. — Она училась в параллельном классе. Мы тогда на неё особого внимания не обращали. Так… обычная девчонка. После восьмого класса уехала: поступила в медучилище. До прошлого лета мы о ней не вспоминали. А потом я увидел её тут, на танцплощадке. Я тогда в ансамбле уже не выступал. После армии.

«…Ему сказала ты: „Всего хорошего“…» — пропел Володин. Он нарочно фальшивил и слишком растягивал звуки: будто бы старался разжалобить слушателей.

Я сделал паузу в рассказе: выждал, пока от нас отдалится очередная врезавшаяся мне в спину танцующая пара.

Надя вскинула на меня взгляд — показала, что слушает и ждёт продолжение рассказа.

— … Мы потанцевали тогда, — сказал я. — Потом… встретились ещё. Она похорошела. Ты и сама видела: у неё неплохая фигура. Да и поговорить с ней было о чём. Она уже пожила в другом городе — рассказывала об интересных вещах. В общем… мы с ней встречались пару месяцев, до моего переезда в Москву. Думаю, что она в меня тогда влюбилась.

Я пожал плечами.

— А ты в неё? — спросил Надя.

Она снова отыскала взглядом мои глаза.

— Я тогда любил только себя. Молодой был, глупый и борзый. Веселился. Строил грандиозные планы на будущее. С Шуркой тогда было удобно. Запудрил девчонке мозги. И свалил в МГУ. Ничего ей не обещал, к слову. Но повёл себя… не очень-то хорошо. Тогда это было вполне в моём стиле. Проблем с женским вниманием я не испытывал, поэтому…

Я снова дёрнул плечами и сказал:

— … Вот как-то так. Этим летом я вернулся в Красношахтинский. Узнал, что Шурка меня весь год ждала. Письма мне в Москву писала. Только я не отвечал. Ни разу. Открытку, помню, выслал ей на день рождения. Шурка потом рассказала, что ту открытку с моим коротким поздравлением сохранила. Хотя я там начиркал какую-то глупую банальность.

Я усмехнулся.

— Шурка тогда не встречалась с другими парнями. Всё то время, пока я учился на первом курсе. Хотя пацаны стаями увивались за ней, не давали проходу. А она ни на кого даже не смотрела. Об этом мне Даня Мельников рассказал. Ему Шура тоже нравилась. Но Мельников считал её моей… невестой, что ли. Посматривал на неё только со стороны.

«…Зачем вы, девочки, красивых любите…» — спросил со сцены Володин.

Надя запрокинула голову и поинтересовалась:

— Что было потом? Дождалась?

— Можно и так сказать, — ответил я. — Встретился с ней этим летом. Когда приехал из Москвы. Увидела меня на улице. Случайно. Рванула мне навстречу, как и сегодня. Она всегда была эмоциональной. Хорошая девчонка. Нет, правда, хорошая. Я тогда сообразил, что уже несколько месяцев о ней не вспоминал. Потому что были другие — там, в Москве.

— Так ты бабник? — сказала Надя.

Она приподняла брови.

Я кивнул.

— Был бабником. В молодости. Да и потом…

Я усмехнулся.

Заметил Надину ироничную улыбку.

— В молодости? — переспросила Надежда. — Сколько тебе сейчас? Двадцать один год?

— Это если по паспорту, — ответил я. — Согласно дате рождения.

— Возраст измеряют как-то ещё?

Надя мазнула по моему лицу рассеянным взглядом.

Я чуть склонил голову — вдохнул запах ландышей и Надиных волос.

Заявил:

— Больше никак.

«…Зачем вы, девочки, красивых любите, — пропел Федя, — непостоянная у нас любовь…»

Надя усмехнулась и спросила:

— Что было дальше?

— Дальше… я немного поумнел. Или постарел.

Надя дёрнула головой.

— Что было дальше… у вас с Шурой? — уточнила она.

Я пожал плечами.

— Да ничего не было. Я уже с другой девицей замутил. Сразу же, как приехал на каникулы. Здесь, в Красношахтинском. На этой танцплощадке познакомились. Вон их сколько, посмотри вокруг. Они даже сейчас на меня поглядывают. И каждая уверена, что она единственная и неповторимая. В которую я просто обязан влюбиться.

Надя покачала головой.

— Цинично рассуждаешь.

— Реалистично.

Мне показалось, что Надя отдалилась от меня — запах ландышей чуть ослаб.

— Так ты и эта… Шура…

— Если бы я встретил её летом на пару дней раньше, — ответил я, — то… всё возможно. Наверное. Но я уже гулял тут с другой девицей. Шурке об этом рассказали.

— Как она отреагировала?

«…Одни страдания от той любви…» — ответил вместо меня со сцены Володин.

— Относительно спокойно, — сказал я. — Она же не глупая. Обошлись без выяснения отношений и битья посуды. Даня Мельников ей потом всё объяснил. Что я та ещё козлина в отношениях с женщинами. Я сам об этом попросил, когда Даня поинтересовался моими планами на Шурку. Не было у меня на неё никаких планов. А вот у Мельникова они были. И есть.

Музыка стихла — под звуки аплодисментов мы с Надей прошли к забору, где уже собралась аудитория постарше, потеснившая школьников. Я отвлёкся на то, чтобы пожать руки знакомым парням. Перекинулся с ними парой фраз, представил им свою жену.

Музыкальный вечер продолжился. Мы с Надей присели на лавку у забора — я взглядом отогнал прочь дымивших папиросами мужчин (они были почти трезвыми — почувствовали обещанные моим взглядом неприятности).

Надя взяла меня под руку, прижалась к моему плечу.

Я повернулся к ней и сообщил:

— Это из-за неё сегодня подерутся Даня и Генка Зарубин. Из-за Шурки Семичастных. Зарубин давно уже глаз на Шурку положил. А Мельников с лета за Семичастных ухлёстывает. По-джентельменски. Чтобы не походить на меня. Пока Шурку считали моей невестой — проблем не было. Генка меня всегда побаивался. Да и не только он. Так что сегодня будет дуэль из-за дамы.

«Как всегда мы до ночи стояли с тобой…» — ожили колонки на сцене. Собравшаяся на танцплощадке молодёжь встретила звуки музыки и Фединого голоса радостным возгласами. Я помахал рукой заметившим меня парням (они учились сейчас в местном институте вместе с Мельниковым и Володиным). Заметил брошенные в мою сторону игривые взгляды студенток. Взглянул на музыкантов, которые изображали стройных оловянных солдатиков — не прыгали по сцене, как их коллеги из будущего.

Повернулся к Наде и пояснил:

— Это отложенная дуэль. Так мне сказал Федя Володин. Я встретил его на похоронах моего деда. Сегодня закрытие танцевального сезона в парке. Даню уговорили, чтобы он поберёг руки. Он же музыкант. Потому они с Генкой и тянули с этой дракой до сегодняшнего вечера. Чтобы не сорвать выступление, если вдруг Даня повредит пальцы — мало ли…

Я пожал плечами.

— Федя говорил, что Данька свалил Зарубина с трёх ударов. Тогда, в прошлый раз. Мельников же бывший боксёр. Мы с ним вместе боксом занимались. И вместе бросили. А Генка Зарубин — шпана. Припонтованный, но совершенно несерьёзный товарищ. Даня его и не воспринял всерьёз. Наверное, потому и получил удар ножом. Не ожидал.

«…И я по шпалам, опять по шпалам…» — спел Володин.

— А Шуре кто из них нравится? — спросила Надя.

— Данька, — ответил я.

— Откуда ты знаешь?

Надя снова удостоила меня мимолётного взгляда.

Но тут же сместила акцент своего внимания на танцующих.

— Она сама мне об этом говорила.

— Когда?

— В девяносто третьем. Когда ухаживала за мной в больнице.

Надя уточнила:

— В девяносто третьем — это…

— В тысяча девятьсот девяносто третьем году, — пояснил я. — В Санкт-Петербурге. То есть… в нынешнем Ленинграде. Мы с ней тогда встретились. Случайно. В больнице. Она там работала. А меня там латали.

— Латали?

Я развёл руками.

Сообщил:

— Подрался с нехорошими людьми. Из-за разногласия в толковании трудов блаженного Августина. Парни попались злыми. Безбашенными. Отправили меня в больницу почти на месяц.

— Тебя?

Я услышал в Надином голосе сомнения.

«…А вокруг тишина, а вокруг ни души…»

Надя подняла на меня взгляд.

— Меня, Наденька. Меня. Знаешь, в чём проблема таких больших и сильных парней, как я? В том, что мы не дерёмся на дуэлях. Я всегда завидовал по этому поводу Даньке и Феде. Потому что в поединках один на один я почти не участвовал. Кто в здравом уме решится на пацанскую дуэль с Медведем? Я таких идиотов не встречал. Ну, или… встретил только пару раз.

Я усмехнулся и сообщил:

— Хотя дрался я не однажды. И часто оказывался битым. Серьёзно. Потому что выясняли со мной отношения не один на один — бросались на меня стаями, да ещё и с дубинами в руках. Как тогда, в девяносто третьем. Я тогда вырубил борца-вольника, который зашёл мне в ноги. Двум или трём сломал челюсти. А потом схлопотал битой по голове. Смутно помню, что было дальше.

Я потёр рукой затылок, словно вновь почувствовал боль.

«…Только хочется петь и бежать, и лететь…» — пел Володин.

Надя сказала:

— Битой?

— Бейсбольной битой. Это такая здоровенная дубина.

Я развёл руками — будто рыбак, который похвастался уловом.

— Удобная дубина, — пояснил я. — Для выяснения отношений с Медведем.

Я усмехнулся и сообщил:

— Удивляюсь, как меня тогда не превратили в фарш. Повезло, наверное. Да и… спасибо врачам. Собрали меня, как конструктор. Даже рожу почти вернули к прежнему виду. Разве что стала немного страшнее. На лице остались парочка вмятин и небольших шрамов. Но это ерунда. Шрамы украшают мужчину. Женщин они не отпугивали. Даже наоборот: привлекали.

Я приосанился.

Надежда качнула головой.

— И… что Шура? — спросила она.

«…Завтра снова с любимой до звёзд простою…» — сообщил Володин.

— Шура ухаживала за мной. Тогда, в больнице. Работала там. Часто приходила в мою палату. Мы с ней беседовали. О жизни. О прошлом. О наших с ней не сложившихся отношениях не говорили. Но вспоминали о Даньке. Тогда Шура мне и призналась, что он ей нравился. Жалела, что так и не ответила ему взаимность. Потому что после наших с ней отношений… дула на воду.

Я посмотрел на Надю сверху вниз и сообщил:

— Она тогда, кстати, не замужем была. Два брака, как и у меня к тому времени. Оба неудачные.

Я посмотрел на сцену, где построились в ряд наряженные в строгие костюмы гитаристы.

Сообщил:

— Мельников тоже не подарок. Но в плане морального разложения ему до меня очень и очень далеко. Даже до того меня, каким я был летом семьдесят первого года. И он не сволочь. Как те мужья, которые были у Шурки в прошлый раз. Она мне о них многое рассказала. Пока я лежал завёрнутым в гипс и справлял нужду в утку. Которую она же под меня и подкладывала.

«…Уж я по шпалам, опять по шпалам…» — спел Володин.

Надя спросила:

— Что было потом? Когда тебя выписали из больницы?

— Между мной и Шуркой?

— Да.

— Ничего. Я вернулся к работе. И к прежнему веселью. А Шурка…

Я пожал плечами.

— Я её после того случая больше ни разу не видел. Большой город, много работы и много ежедневных забот. В девяносто седьмом я снова оказался на больничной койке. В той же больнице. Но Шурка там уже не работала. Уехала из города, или просто сменила место работы — мне об этом не сказали. Мы с ней больше не встретились. Хотя я о ней вспоминал — в последние годы.

— Жалел, что вы расстались?

Я покачал головой.

Сказал:

— Я вообще редко о чём-либо жалею. Потому что обычно поступал так, как считал правильным. У меня свои понятия о том, что такое «хорошо» и «плохо». Я их придерживался и придерживаюсь. Вот только с возрастом я эти понятия пересмотрел. Отчасти. Я ведь добился почти всего, о чём мечтал в юности. Но мне не понравился финал: то, к чему эти достижения привели.

— Так ты жалеешь, что расстался с этой Шурой? — спросила она.

Я покачал головой.

— Нет.

— Почему?

— Она хорошая девчонка. Но…

Я замолчал.

— Но, что?

— Не представлял и не представляю её своей женой, — признался я.

— Ты же сказал, что она хорошая.

— Говорю это снова: она замечательный человек и красивая женщина. Пусть на ней Мельников женится…

Я указал рукой на сцену, где только что завершили очередную музыкальную композицию Володин и братья Мельниковы.

По танцплощадке снова прокатилась волна восторженных возгласов и аплодисментов. Парни и девчонки повернули лица в сторону музыкантов — с явным нетерпением дожидались продолжения концерта.

— … Всем от этого будет только хорошо. Даня в Шурку давно влюблён. Шурке он нравится. Наплодят рыжеволосых детишек. Мир от этого станет лучше, я уверен. Такое изменение в будущем мне бы точно понравилось. На безопасность страны оно бы не повлияло. Но и не навредило бы это самой «безопасности». Поэтому… почему бы и нет? Осталось только Генку Зарубина вразумить.

Я повертел головой.

Сказал:

— Вон и он, кстати. Видишь того паренька, что курит у входа на танцплощадку?

Я легонько толкнул Надю плечом.

Надя чуть склонилась вперёд, вытянула шею. Посмотрела в указанном мною направлении — не с любопытством, а точно оценивала противников на поле боя.

— Которого? — спросила она.

Из колонок на сцене снова зазвучала музыка. Я увидел, как стоявший рядом с нами парень вздрогнул. Моя супруга и бровью не повела, словно привыкла к громким звукам.

— Того, в дурацкой серой кепке.

Надя чуть сощурилась — будто прицелилась.

— С тонкими усами?

— Точно, — сказал я. — С тараканьими усами. Это и есть Генка Зарубин.

«…О, море, море, преданным скалам, — доносился из динамиков чуть искажённый хрипами и потрескиванием голос Феди Володина, — ты ненадолго подаришь прибой…»

Я смотрел Наде в глаза, обнимал её за талию. Двигался вместе с нею под музыку. Надежда будто бы тоже смотрела мне в лицо. Она улыбалась… но я чувствовал напряжение в её теле. Видел: от Надиного внимания не ускользало ни одно движение танцевавших рядом с нами мужчин и женщин. Она держала окружавшее нас пространство под визуальным контролем.

Я же по сторонам почти не смотрел. Хотя и отметил: небо у нас над головой казалось чёрным, а под нашими ногами (на чуть качавшихся под весом наших тел досках танцплощадки) лежал уже пожелтевший кленовый лист. В вечернем воздухе явно ощущались ароматы женских духов и мужских одеколонов, которые смешались с запахами разгорячённых танцами тел.

«…Море, возьми меня в дальние дали, — пропел Федя, — парусом алым вместе с собой».

Музыка стихла — её проводили аплодисментами. Люди и тени застыли на местах в ожидании следующей музыкальной композиции. Мы с Надей тоже замерли. Моя тень легла поверх Надиной и указала в сторону сцены, где утирали с лиц капли пота музыканты. Танец закончился — подувший из парка прохладный ветер тут же напомнил о том, что сегодня последняя суббота сентября.

Надя поправила на плечах кофту. Взяла меня под руку. Мазнула взглядом по моему лицу и тут же оценила обстановку у меня за спиной. Я невольно улыбнулся. Потому что моя спутница (жена) явно видела сегодняшний вечер не таким, каким тот виделся мне: она не отдыхала — работала. Я невольно подумал о том, что в прошлой жизни подобную заботу обо мне не проявляла ни одна из жён.

— Друзья, — сказал в микрофон Даня Мельников, — до завершения нашего танцевального вечера осталось меньше часа. Поэтому я настоятельно советую вам не терять времени на перекурах и хорошенько потанцевать. Не стесняйтесь. Ведь вы же пришли сюда не для этого. Танцуйте, веселитесь. А мы для вас исполним песню «О чём плачут гитары».

Стоявшие рядом со сценой мужчины поприветствовали Данино объявление радостными возгласами. Мельников прикрыл рукой микрофон и обменялся фразами со своим младшим братом и с Володиным. Те кивнули ему. Федя занял место у микрофона. Кивнул и провёл рукой по струнам гитары. Колонки на сцене прервали своё молчание — выдали звуки бодрой мелодии.

«Почему в семнадцать лет, — пропел Федя, — парню ночью не до сна…»

Надя крепче сжала мою руку. Окружавшие нас молодые мужчины и женщины оживились. Разделились на небольшие компании, задвигались под ритмы музыки. Деревянный настил у меня под ногами снова завибрировал, по нему заметались созданные светом фонарей тени. Надежда посмотрела мне в лицо: вопросительно, словно удивилась, почему я не танцую.

Я наклонился к её голове и сообщил:

— Пора. Побеседую с Зарубиным.

Надя кивнула и послушно последовала за мной к выходу с танцплощадки — туда, где я недавно (с час назад) видел нервно дымившего папиросой Генку. Во время предыдущего танца я Зарубина среди танцующих не заметил. Решил, что он отошёл к акации, расшей неподалёку от танцплощадки, рядом с которой во время танцев часто собиралась приблатнённая шпана.

«…Просто раз и навсегда, — сообщил со сцены Володин, — наступает в жизни час…»

Люди передо мной расступались. Провожали меня кто недовольным, а кто и заинтересованным взглядом. С интересом на меня поглядывали девицы. Мужчины больше рассматривали Надю, которая не выпускала мою руку. Надежда же чужих взглядов будто бы не замечала — она устало и рассеяно поглядывала по сторонам. При этом её пальцы на моей руке чуть вздрагивали.

Около ворот танцплощадки я поздоровался со смутно знакомыми мне парнями — они первые протянули руки и назвали меня кто по имени, кто по фамилии, кто просто: Медведем. Поздравили с женитьбой. При этом они завистливо посмотрели на Надю. Надя им улыбнулась, прижалась к моему плечу, точно в поисках тепла и защиты. Окинула парней оценивающим взглядом.

Справа от себя я услышал встревоженные женские голоса. Повернул голову и встретился взглядом с зелёными глазами Шуры Семичастных. Та стояла в компании трёх девчонок, с которыми что-то оживлённо обсуждала до нашего появления. Но теперь обсуждения прервались: девицы взглянули на меня и на стоявшую рядом со мной Надю — будто бы встревожено.

Я спросил:

— Девчонки, Генку Зарубина не видели?

Девицы отреагировали на мой вопрос схожим образом: резко вдохнули и взмахнули ресницами.

— Саша, ты разве ещё не знаешь? — сказала Семичастных. — Генка же… вот.

Шура будто бы пугливо мазнула взглядом по Надиному лицу и тут же дернула плечами, словно почувствовала озноб. Шмыгнула носом и указала рукой на землю, вправо тот меня. Где я краем глаза уже заметил блеск — там от похожего на тёмное зеркало пятна отразился свет горевшего над нашими головами фонаря. Я повернул голову и увидел на земле около забора тёмную лужицу крови.