Глава 13

Вдох и выдох. Только так могу восстановить свое дыхание, едва ли которое способно прийти в норму. Как ненормальный осматриваю лицо Оли, не веря своим глазам, что пушинка сейчас стоит передо мной. Боже. Это сон. Это кошмарный сон моего сознания, и оно играет со мной, пропуская в сердце миллион иголок. Глажу ее щеки, параллельно смахивая слезы. Теперь в мозгах навсегда останется этот взгляд, полных боли и любви ко мне. Оля тоже не спускает с меня своих глаз. Распахнутые и все ещё не верующие, что все происходит в реальности. Словно судьба издевается над нами, посылая круги бесконечного Тартара.

— Родная, — сорвавшимся голосом проговариваю, целуя в губы. Впитываю соль, что теперь покоится и на моих губах. Оля отвечает и жмется сильнее ко мне в объятия. Захватываю в плен своих рук так, будто пытаюсь слиться с ней в одно целое — единое. Меня трясет, а дрожь пушинки удваивает ощущение. Она плачет. Сам того не замечая, заплакал. Черт возьми! Впервые в жизни я заплакал. — Скажи, что это все происходит наяву, — взмолился, вновь заглядываю в ее карие глаза. Моя девочка уставшая и сильно похудевшая, смахивает теплыми ладонями с моих щек слезы. В остальном я не замечаю изменений, или пока мой разум не видит их, кроме лица любимой.

— Лёня, любимый, — голос Оли дрожит от рыданий, — я не уходила от тебя! — закричала она, срываясь в эмоциях. Снова обрушиваю поток поцелуев, словно вот он — мой кислород, которого я так давно лишился. — Никогда! — продолжает настаивать.

— Я знаю и верю, пушинка, — как только с губ слетело ее прозвище, она с облегчением хохотнула, широко улыбаясь.

— Боже, как я ждала этого, милый, — обнимает меня еще крепче. В такой хрупкой женщине столько силы. Утыкаюсь в изгиб шеи и плеча, целуя и обдувая горячим дыханием. Собственный аромат моей жены ни с чем несравнимый, всегда в моей памяти. И теперь, будто вновь его ощутив, я воскрес. Или вовсе вернулся в прошлое. Мы стоим по середине ее комнаты. Отмечаю, что это не камера, а палата для временных посетителей. Нахмурившись, делаю пометку себе, что следует выяснить, когда моя пушинка оказалась здесь. И где, черт возьми, она была все это время. Кто стоит за всем? Ибо, узнав, я не ручаюсь за себя.

— Поехали домой, — тяну ее на выход. Оля согласно кивает, хватаясь мертвой хваткой за мою руку. На выходе нас встречает испуганный администратор в сопровождении еще нескольких коллег. Все женщины уставились на нас, не понимая, что происходит.

— Простите, — одна из них подбегает к нам и с паникой в глазах, глядит то на меня, то на Олю. Моя пушинка задрожала, впиваясь пальцами в предплечье. Я похлопываю ладонью, затем сжимаю, безмолвно говоря, что теперь все хорошо.

— Да? — останавливаемся. — С завтрашнего дня я временно не доступен, — тут же предупреждаю ее.

— Но, Леонид Владимирович, — пытается возразить, потому нарывается на мой грубый взгляд. Мне не до ее болтовни, когда как хочу скорее очутиться дома и узнать от моей пушинки все, что она может рассказать. Украдкой поглядываю на нее, она напуганная и уставшая, и потому разговор придется отложить на некоторое время точно. Администратор сжимает губы в тонкую полоску и все-таки продолжает: — Игорь Андреевич попросил вас задержаться здесь на пару минут.

— Нет, — категорично отвечаю, качая головой. — Он знает, где я живу. Пусть туда приезжает. К тому же, он ведь в командировке, разве не так?

— Вернулся, — подчеркивает. Отсалютовав, мы с пушинкой покидаем здание, ставшее нашим знаменем.

Холодный воздух ударяет в лицо, освежая накалившиеся до предела нервные окончания. Снимаю с себя пальто и укутываю Олю, желая отдать все свое тепло. Пушинка благодарит, а я насмотреться на нее не могу. Все еще пребываю в некотором трансе, будто по щелчку она вдруг исчезнет, превращаясь в дымку. Открываю пассажирскую дверь в своем автомобиле, помогая ей сесть. И только я выпускаю ее плоть из своих рук, тут же охватывает паника. Не чувствую ее согревающего тепла. Бегом огибаю машину и присаживаюсь на свое место, заводя мотор автомобиля.

— Родная моя, — оборачиваюсь к ней лицом, желая вновь прикоснуться, и понять, что это все правда.

— Лёня, отвези меня домой скорее, — тонкий голосок играет на нотах сердца, и только ей они подвластны. Будто пианист, подобравший звучание инструмента, способен им сам управлять, и никто кроме.

— Конечно, — я все-таки притягиваю ее, оставляя с чувством поцелуй. Оля улыбается, а глаза, наконец, обрели вновь ту искру, которую только я способен разглядеть. Срываясь с места, наверняка оставляю хороший след от протекторов шин. Улица практически пустая, лишь изредка обгоняем машины, которые едут, в отличие от меня, спокойнее. Сжимаю оплетку руля, а сам то и дело поглядываю на жену. Будто в плену у разума, никак не могу поверить, что это все же реальность.

— Скажи что-нибудь, — срываются слова с моих уст. Хочу слышать ее голос, так буду уверен в своем рассудке. Пушинка поворачивается ко мне полубоком. Ремень безопасности мешает движению, но ее это абсолютно не волнует. Уставшим взглядом сканирует мой профиль, тоже пытается осмыслить суть, что мы теперь вновь вместе. Закутавшись в мое пальто, она втягивает аромат моих духов, и закрыв глаза, с облегчением выдыхает.

— Ты не представляешь, как давно я желала ощутить запах твоих духов, милый, — искренне признается, получая от меня улыбку и прикосновение к ее щеке. Погладив по которой, я тут же все свое внимание перевожу на дорогу.

— Могу представить, любимая, — кивнув головой, отвечаю, затем бросаю взгляд на нее.

— Мне казалось, я скоро сойду с ума, — это жестоко слышать, но частично я понимаю, о чем говорит моя жена. Бездна, способная затянуть даже здравый разум, навсегда затмевает все, что раньше казалось важным. Становишься призраком, тем, от которого нет никаких проблем, словно тело покидает душа и остается оболочка. Ею легко управлять, чем нежели сопротивляющемуся рассудку. Вспоминаю Михаила и его помутнение ума на почве убийства собственной семьи. Тьма порождает тьму, и это аксиома, для которой не нужно доказательств.

— Я искал тебя всюду. Отчаялся, но продолжал верить, что обязательно найду, — из меня рвутся все признания, которые готов обрушить на Олю. Никаких тайн. Они лишь усугубляют жизнь, и теперь понял на собственной шкуре. — Знаешь, — завладеваю ее взглядом, а потом Оля кладет свою теплую ладонь мне на колено, сжимает, даря безмолвно поддержку. — Мне следовало давно тебе рассказать, кто я на самом деле. Завербованный наемник, пушинка. — Замолкаю, дав возможность Оле переварить этот факт.

Моя девочка замирает, но потом с облегчением выдыхает. Еще раз сжимает колено, оставляя сотни иголок в том месте.

— Неважно, — ее губ касается едва уловимая улыбка. — Ты — мой муж, — подчеркивает. А потом глядит на правую руку, где красуется обручальное кольцо, которое я не снимаю. Она сначала радостно принимает этот момент, а потом вдруг загрустила, опуская голову.

— Что такое? — я обеспокоен.

— Мое кольцо, — поднимает руку, разглядывая безымянный палец. Ее подбородок начинает дрожать, а затем скатывается слезинка, освещенная фонарным светом. — Оно осталось в гримерной в тот вечер. — Олю знобит, и она сильнее прижимает руки к груди, прячась в полах пальто.

— Не думай о прошлом, родная, — тихо шепчу, пытаясь успокоить ее. Пушинка закрыла глаза, чтобы собраться с силами и перебороть теперь свой личный страх. Он долго будет преследовать ее, но я молчу. Не скажу об этом сейчас. Ее израненная душа пока не обрела должного спокойствия, чтобы вновь быть потревоженной. Протянув руку, оставляю легкое поглаживание на плече, а затем провожу и по голове. — Пройдет время, и ты сама расставишь все по полочкам.

— Лёнь, — Оля шмыгает носом, пряча от меня свои заплаканные глаза. — Мне не хватит и жизни, чтобы отмыться от всей грязи, которая в один прекрасный момент оказалась на моей голове, — голос надрывается. Вижу, что хочет рассказать мне все — здесь и прямо сейчас, но я останавливаю ее, покачав отрицательно головой.

— Не сейчас, — прошу пушинку. — Давай сегодня будет только нашим, без всего лишнего.

— Да, — она соглашается со мной, и впервые широко улыбается, утирая с глаз последние росинки.

Через полчаса мы оказались в квартире. Поднимаясь в лифте, Оля затаила дыхание. Замкнутое пространство, черт возьми. Держу ее крепко, помогая преодолевать страх. Наконец, металлические дверцы распахнулись, и мы оказались на пороге дома. Как бы я хотел этот момент перенести во Францию — в наш дом и перенести свою пушинку через порог, будто вновь поженились. Молча входим, раздеваясь в прихожей.

— Ты давно тут? — спрашивает, осматриваясь по сторонам. Каждую деталь и ее местоположение. Привычки. Я буквально вижу каждое ее движение, которые ежедневно наблюдал у своих пациентов в психиатрической клинике в Америке. Нахмурившись, принимаю пальто в руки и убираю в шкаф. Оля переминается с ноги на ногу, не решаясь ступить дальше без моего разрешения.6dfffc

— Нет, вот только-только заехал. Я прибыл позавчера, пушинка, — крепко держу ее за предплечья и смотрю в карие глаза. Боже, я теперь никогда не забуду этот полупотухший взгляд своей жены — границы безумия и отчаяния. — Идём, тебе надо отдохнуть, любимая. Уже скоро рассвет, давай встретим его с новыми силами. — Улыбаясь, веду ее в спальню. Моя пушинка не сопротивляется, а потом, будто в ступор впадает, когда видит двуспальную кровать. Она отпускает мою руку, и подходит ближе к ней, касаясь ладонью атласного покрывала. Затем поднимает на меня свой взгляд, который вдруг искрой зарядился, и я замечаю в ней проснувшееся желание.

— Если завтра я проснусь, и вновь окажусь одна, — улавливаю волнение и страх. Настораживаюсь. — Покончу с собой. Не вынесу такого обмана разума, — отрицательно мотает головой, едва сдерживая поток новых слёз. — Просто не смогу, Лёнь. Устала. Очень.

Черт возьми, я будто сам не свой, срываюсь с места и хватаю в объятия жену, по которой безумно скучал.

— Не смей думать об этом, — почти закричал, беря ее лицо в ладони, чтобы только в глаза, внушить слова. — Ты и я — мы здесь, сейчас, — мой голос рвется и надламливается, потому каждое слово произношу по-отдельности. Затем целую ее, лишая обоих воздуха. Все вокруг перестает иметь для нас значение, ведь оно совершенно неважно, когда как наши души, наконец, соединились вновь. Поцелуй углубляется, объятия становятся жестче оттого, что так долго я не знал в своих руках плоти любимой. Но я не забыл ни мягкости, ни нежности. Мы прерываемся, оба тяжело дышим. Соприкоснувшись лбами, удерживаю пушинку одной рукой за талию, а другой за затылок, врывшись пальцами в волосы. За время отсутствия они стали длиннее. — Нам надо остановиться, любимая. Не сегодня.

— Знаю, — со стоном отвечает, оставляя легкое прикосновение губ на моих. — Давай ложиться спать. Соглашаюсь с ней.

За окном начинает заниматься рассвет, и первые лучи солнца заполняют нашу комнату, играя на стенах красным сиянием. Я так и не смог успокоиться, словно охранял покой моей пушинки, которая мгновенно уснула, стоило коснуться головой подушки. Накрываю ее, беспокоясь, что может промерзнуть, а потом вовсе за талию притягиваю к себе, согревая своим теплом. Хочу, чтобы Оля чувствовала его, даже во сне, и знала — я рядом. И по утру этот мираж не рассеется, а только наберет силу. Подстраиваюсь под ее глубокое дыхание, вторю каждому движению грудной клетки, чтобы скорее отправиться в мир нирваны вместе с ней. Тело все напряжено, а мозг, будто юла, запускает шестеренки. Вечер оказался слишком тяжелым. Свалилось все, что только могло быть, не считая лишь его окончания. Я дал слово Аврааму, что подумаю насчет отцовского предложения. К слову, которое беспокоит меня не на шутку. В голове не укладываются и не состыковываются одна деталь с другой, будто меня намеренно вводят в заблуждение. А отсутствие Марка, вовсе настораживает. Брат не соизволил мне позвонить, или как-то напомнить о себе, хотя раннее без этого он не мог. Считал, что обязан поддеть меня и намеренно пнуть по больному. Вольность, что теперь творится в клубе, превращает заведение в подобие ада, творящегося теперь наяву. И куда смотрит отец, мне не ясно. Будучи еще юными парнями, до того, как угодили в ловушку штаба, мы с Марком однажды видели весь процесс, которым руководствовался наш отец. Видел в глазах каждого его подчинённого уважение и боязнь. Многие желали оказаться на лакомых местах, завоевав таким образом доверие владельца. Некоторые находили лазейки и брали шантажом, но вскоре их тела всплывали далеко от города. А теперь, почему отец вновь не прибегнет к жестоким методам, чтобы приструнить шум вокруг клуба. Чего он боится, что готов отдать мне право на заведение, а не Марку?

Оля чувствует, что я ворочаюсь. Она оборачивается ко мне лицом, утыкаясь носом в грудь. Улыбается. Сердце мое бежит галопом, ведь знаю, что пушинка его слушает. Пусть сквозь сон почувствует, как сильно я ее люблю. И заставлю каждого пройти круги ада, кто помешал нам быть счастливыми.

— Прекрати думать, милый, — сонным голосом произносит, чуть приподнимая голову. Гладит мою грудь, зарываясь в поросль волос. Нежные касания Оли меня убаюкивают, словно она нашла к ним личный бальзам, с помощью которого теперь успокаивает. Даже спустя столько времени она чувствует меня на интуитивном уровне, и словно не было той ямы, которая вдруг образовалась в нашей общей жизни.

— Не хотел тебя разбудить, прости, — она снова опускает голову мне на грудь, и я обнимаю ее, зарывшись носом в затылок. Под тихие вдохи мы, наконец, оба уснули.

Отдаленно слышу звук мобильника, который оповещает меня, что пора вставать и собираться на работу. Зарывшись в подушку, никак не мог раскрыть своих глаз, ведь сам скорее выдумал, что моя Оля теперь рядом со мной. Провожу рукой по второй половине кровати, но там пусто и холодно. Вздыхаю. Потом поворачиваю голову, где действительно обнаруживаю пустоту. Разум мгновенно затмевается помутнением, а потом вдруг слышу шум воды в ванной. Черт возьми, это вовсе не сон, и моя пушинка со мной. Подрываюсь с постели. Наверное, я слегка перенервничал, и влетев в ванную, лишь напугал жену. Она полоскала рот, а когда поднялась, увидела в отражении зеркала меня — взъерошенного и взволнованного.

— А! — зубная щётка выпадает из ее рук, оттого что все тело вздрогнуло. — Зачем так врываться? — возмущается, но уже с улыбкой.

Я сканирую все ее тело, потому что моя Оля абсолютно нагая — стоит передо мной. В глазах мутнеет от вспыхнувшего вожделения, которое тоже возрождается во взгляде пушинки. Она ступает несколько шагов, и касается моей груди теплыми ладонями. От горячей воды тело покрылось легкой испариной, а руки стали еще мягче, чем вообще возможно. Она ловко проводит ими по моей груди, а затем заводит за спину, начиная царапать ноготками. Я закрываю глаза, отдаюсь полностью ощущению, которое током прошибает в каждой клетке. Оля целует меня: сначала в шею, затем подбородок, неспеша добирается и до губ. Боюсь не сдержаться. Кладу руки ей на талию, приподнимая на уровень своих глаз, а затем сам обрушиваюсь на ее губы, теряя свой собственный рассудок. Возбужден до предела, и, когда Оля буквально запрыгивает на меня, сцепляя ножки в кольцо и захватив меня в плен, вся моя выдержка рушится в одночасье. Я уношу ее из ванной обратно в спальню. Аккуратно укладываю на постель, которая все еще хранит утреннее тепло. Мы не можем оторваться друг от друга, поглощая самих себя до самого дна.

— Если мы не остановимся сейчас, то… — не успеваю договорить, пушинка вновь овладевает моими губами. Ловкие ручки опускаются к моему паху, стягивая с меня боксеры, затем Оля накрывает ладонью мое достоинство, и начинает двигать рукой, разбавляя желание с остротой вожделения. Я на грани, как и она. Разрываю поцелуй, глядя в ее карие глаза, в которых сконцентрировано всё — каждая эмоция, что готова выплеснуть для меня. Потому что только мне она может доверить свою душу. Переведя дыхание, я оставляю дорожку поцелуев от ее губ до ключицы, словно так залечиваю душевную рану. И буду всегда это делать, пока не увижу тот самый девичий блеск в глазах, который сразил меня в нашу первую встречу. Опускаюсь еще ниже, уделяя внимание каждой груди, по которым безумно скучал. Целую, покусываю, словно оставляю отметины, чтобы вновь заявить на нее права. Оля прогибается в пояснице от удовольствия, граничащее со скорым высвобождением оргазма. Не теряя ни секунды, вновь возвращаюсь к ее губам, накрывая ее собой. Просовываю под попу жены руку, хватая за ягодицу, сжимаю, но не сильно, только чтобы удерживать ее на уровне со мной. — Готова? — с хрипотцой в голосе, задаю вопрос, а сам гляжу в упор на пушинку. Она раскрывает веки, и я замечаю, как от возбуждения у нее потемнели глаза, затаивая в себе чертовщину. Оля сводит меня с ума. Никто прежде не мог так влезть в мой разум, будто под кожу вживили особый датчик, реагирующий только на мою женщину.

— Да, Лёнь, — отвечает, едва шевеля губами. Затем сама вновь захватывает меня в плен, и я упираюсь членом в ее промежность: разгоряченную и готовую принять меня. — Я так скучала по тебе, — продолжает, поглаживая меня ладонью по лицу.

— Люблю тебя, — шепчу у губ, получая взамен улыбку, а затем Оля притягивает меня за шею к себе, обрушиваясь с неимоверным желанием на мои губы. Языки сплетаются, как и наши тела, соединяясь в единое целое. Одним резким толчком вхожу в нее, и из Оли вырывается стон, который ловлю.

— Ах!

Я останавливаюсь, чтобы пушинка могла привыкнуть к ощущениям наполненности. Она так крепко впилась ноготками мне в шею и спину, а затем опускает руку мне на ягодицу, надавливает, безмолвно прося о движениях. И в это мгновение мы оба теряемся друг в друге. Поглощены так, что мир вокруг нас перестает быть значимым — только мы и наше слияние. Переворачиваюсь на спину, и теперь моя пушинка на мне, удерживается руками над моей головой, а я играю с ее грудью. Захватываю ртом сначала один сосок, играя рукой с другим: покусываю, пощипываю, а потом целую и награждаю свободой. Моя жена выпрямилась, чем сменила угол проникновения, словно наездница, она выгибает спину, приподнимая руки к голове, утопает в своих собственных ощущениях. Шлепки соединения наших тел разносятся по комнате, наполняя особенным запахом желанного и долгожданного занятия любовью. Удерживаю Олю за талию, помогая вбирать всего меня. Мы оба на грани. Движения усиливаются, как и стоны.

— Лёня, — выдыхает мое имя, отправляя меня в мир безумия. Как изголодавшийся пес, набрасываюсь на любимую женщину, и теперь мы сидим лицом к лицу. Завладеваю губами жены, поглаживаю по спине, ощущая нежность и легкую испарину, образовавшуюся от нашей любви. Капелька пота стекает между Олиными грудями, она откинулась чуть назад, открывая доступ к ним. И я вбираю эту капельку, соленую и вкусную. Провожу языком, оставляя след по влажной дорожке, которая берет начало у ее ключицы. Мы снова меняем позу, и я вновь оказываюсь на ней сверху.

— Я уже на грани, родная, — признаюсь пушинке, что больше не могу контролировать свое возбуждение, готовое взорваться мощным оргазмом.

— Я тоже, — отвечает мне, кусая за нижнюю губу. Как ненормальный срываюсь, и начинаю двигаться сильно и мощно. Оля стонет громко, наполняя мой разум благовонием. Сердце скачет галопом от нагрузки, разгоняя кровь в наших жилах. Один рывок и я изливаюсь в нее, бурно кончая. Моя пушинка закричала.

— А-а-а! — любимая снова выгибается, принимая каждую каплю семени, и ее накрывает собственная волна удовольствия. Мы рвано дышим. Уткнулся головой между ее плечом и шеей, ощущая поистине настоящую наполненность от удовлетворения. Не только тело насытилось, но и разум так, как только бывает у любящих друг друга людей. Любовь — самая мощная сила, способная как разрушать, так и соединять в единое целое. Не спешу покидать Олю, да и она все еще крепко сжимает ноги вокруг меня, словно боится навсегда потерять эту связь. Нет. Больше я не выпущу ее из своего поля зрения. К черту личное пространство! Пока я не буду уверен, что моей семье больше не грозит опасность, не отступлюсь ни на какие уступки.

— Каждый, кто посмеет вновь отобрать тебя у меня, — начинаю говорить охрипшим голосом, и Оля чуть повернула голову, встречаясь с моим помутневшим взглядом, — пожалеет, что вообще родился на белый свет. — Слова срываются с уст рычанием и затаившей угрозой. Оля согласно кивает и обнимает меня.

— Знаю, милый, — уверенно отвечает, поняв по одним только моим глазам, что я намерен выяснить, кто стоит за всем.